Страница 17 из 60
употреблять ни для чего другого. И эта нота
должна бы звучать каждый раз, когда мы хотим
сказать слово Бог или выразить понятие о
Боге; потому что это был бы чистый символ, который
в себе не несет ни чего, кроме того, что он
обозначает. Но даже так — это обозначение, а не
Сам Бог.
И вот здесь в нашем
мышлении очень важно, мне кажется, помнить, что
как бы мы ни выражали наше знание, опытное знание
о Боге, о человеке, о мироздании, о духовном мире,
оно только выражение; и что даже когда мы
берем Священное Писание как откровение — оно
откровение в меру человека, а не в меру Бога; оно
откровение в том смысле, что в нем сказано все то,
что человек мог постичь о Боге, но не все то, что
Бог есть. Оно является выражением того, что
должно бы передать человеческим словом о Боге —
и только.
И поэтому, как бы ни была
священна, как бы ни была нам дорога та или другая
истина, мы должны помнить, что это — обозначение,
а не самая вещь. Один раз только Истина и
реальность сочетались совершенно: во Христе,
Который говорит: Я есмь истина (Ин. 14, 6). Он
есть Бог и Он есть откровение о Боге. Но тут мы
встречаем другое: то, что Христос как истина не
является понятием, а живым существом; истина во
Христе это не нечто, а Некто. Истина-Христос может
совпадать с реальностью Бог, потому что это —
личное явление. Но если мы попробуем Христа
выразить словесно, мы снова опускаемся на
уровень обозначений.
Бог же превышает всякое
наше восприятие, открывается истиной выразимой и
невыразимым опытом, в созерцательном молчании и
в богословском утверждении, и открывается за
пределом всякого выражения в молчании и в
таинствах, которые, по учению Древней Церкви,
суть дверь к познанию Бога, потому что они
являются путем нашего приобщения Ему, общения с
Ним — а общение всегда глубже, всегда шире и
значительнее, чем все то, что о нем можно сказать.
Это — область веры, а область веры, в
богословском отношении, не есть только область
формулировок, а область того, что греческие Отцы
называли апофатическим богословием [9] : богословие, которое
принимает все утверждения, однако говорит: когда
все это сказано, остается вся тайна Божия пред
нами, и в эту тайну мы вступаем таинствами,
молитвой и созерцательным молчанием.
[1] Выступление в
Московской Духовной Академии 24 сентября 1971 г.
[2] Старец Силуан (в миру —
Семен Иванович Антонов; 1866-1938) — современный
православный подвижник монах русского
Пантелеимонова монастыря на Афоне; причислен к
лику святых Константинопольской Церковью в 1988 г.
[3] Преподобный Макарий
Великий — египетский подвижник 1У в.
[4] Феофан Затворник
(Говоров; 1815-1894) — русский подвижник, духовный
писатель, епископ Тамбовский, затем
Владимирский; оставил архиерейскую кафедру и жил
в затворе в Вышенской пустыни; канонизован
Русской Православной Церковью в 1988 г.
[5] Преподобный Симеон
Новый Богослов (949-1022) — византийский мистик,
церковный писатель.
[6] Имеется в виду известная
беседа преподобного Серафима Саровского (1759-1833),
одного из наиболее чтимых русских святых нового
времени, с исцеленным им Н.
А. Мотовиловым о
стяжании Святого Духа как цели христианской
жизни.
[7] Святой Мефодий
Патарский, или Олимпийский (ум. 311) —
восточно-христианский писатель, епископ,
мученик.
[8] Маймонид (Моше бен
Маймон; 1135-1204) - еврейский средневековый философ.
[9]
Катафатическое (положительное) и апофатическое
(отрицательное) богословие — два пути
Богопознания. Согласно первому пути, о Боге
говорится утвердительно, в понятиях, возникших
из человеческого опыта; однако абсолютная
трансцендентность Бога по отношению к
сотворенному Им миру не позволяет определить Его
в понятиях человеческого разума. Отсюда
возникает необходимость иного пути: говорить о
том, чем Бог не является, чтобы подчеркнуть
ограниченность и поэтому недостаточность любого
утверждения о том, что Бог есть в Своем подлинном
бытии.
О
Боге
Говорить
о Боге — дерзостно, пожалуй, даже более чем
дерзновенно, особенно в пределах Сергиевской
Лавры и Троицкой Академии, для человека, который
сам не проходил богословских наук. Я решил
сказать вам нечто о Боге так, как мне приходится о
Нем говорить на Западе в очень различных
обстоятельствах.
Приходят ко мне люди
верующие, которые не могут больше вместить
детского представления, полученного ими о Боге
или в средней школе в Англии, где Закон Божий
преподается, или в семье, и ставящего под вопрос
самые истины о Боге, потому что представление,
которое им дано в детстве, разбивается о более
зрелую, серьезную мысль и часто об опыт жизни,
молитвы, накопившийся у них в течение лет.
Приходят также люди, которые просто ставят
вопрос о Боге,
будучи сами неверующими и недоумевая, что это
слово значит, что за этим словом кроется для
верующего человека. И поэтому я приступлю к этой
беседе не с точки зрения богослова, каким я не
являюсь, а с точки зрения верующего человека,
сделавшего за последние десятилетия попытку
осмыслить для себя те слова, те понятия и тот
опыт, который составляет жизнь Церкви.
Начну с того, что очень
многое может нам дать размышление над словами,
которые мы употребляем каждый день, но над
которыми не задумываемся. Мы говорим о Боге, и в
верующей среде всякий понимает, о чем идет речь; и
мы не ставим себе вопрос, чтo
это слово говорит нам или могло бы сказать
неверующему или ищущему человеку. Мы употребляем
много таких слов, взятых из
церковно-религиозного опыта и потерявших свой
изначальный смысл, а вместе с тем, эти слова
родились не из словаря, они родились из опыта.
Когда люди начали искать способ выразить
невыразимое, они всегда искали такие слова, такие
выражения, которые имели бы смысл на их языке.
Помню, когда-то я читал книгу по истории религии,
и там говорилось о некоторых племенах, которые,
желая выразить мысль о Боге, вернее, желая
сказать о Нем, чувствовали, что нет человеческого
слова, которое может достойно быть употреблено; и
поэтому каждый раз, когда в своей беседе, в речи, в
каких-нибудь обстоятельствах они хотели сказать
то, что мы сказали бы словом Бог, они на
мгновение умолкали и рукой показывали на небо.
Основываясь на Священном
Писании, на опыте Церкви, мы употребляем очень
много слов, чтобы выразить наш опыт о Боге; но мы
должны помнить, что в конечном итоге наш опыт о
Боге за пределом всякого выражения. Еврейский
писатель Маймонид приводит пример, как юноша
стал на молитву и воскликнул: Господи, Ты велик,
Ты славен, Ты вездесущ, Ты всемогущ... — и
наставник его остановил и сказал: не
богохульствуй; каждый раз, когда ты прибавляешь
новое прилагательное к слову Бог, ты Его
делаешь все мельче и мельче, ты как бы проводишь
границу вокруг Него и делаешь Его пленником
нашего языка.
Все это сводится к тому,
что я хочу продумать несколько понятий о Боге и
подчеркнуть в течение всей этой беседы, что те
понятия о Боге, те слова, которые мы употребляем,
должны нас привести к моменту, когда мы молча, в
созерцательном ужасе преклоняемся перед Ним и
переходим в ту глубину таинственного молчания,
где живая душа встречает Живого Бога.
Русское слово Бог,
насколько нам известно, происходит от
санскритского bha ga, которое
значит богатый. Это то, что выражено на
церковнославянском языке словом вседовольный,
которое, конечно, не значит, что Он "доволен"
всем, но что у Него все есть, что ничего нет, чего
бы не хватало Ему, ни в Его бытии, ни в Его
сущности, ни в Его проявлениях. Это говорит о том,
что Он Сам есть полнота, полнота такая глубокая,
такая таинственная, что мы можем только
прикоснуться к ней, когда благодать снисходит к
нам, когда Он Своими энергиями и Своими
таинствами достигает до нас. Он богат, Он
вседоволен, Он все, Он, в этом смысле, свет, в
котором нет тьмы. Он свет в том смысле, что не
только Он просвещает всякого человека, грядущего
в мир, но Он сущностно есть свет, и нет ничего в
Нем, что требовало бы или что допускало бы нового
раскрытия — все в Нем раскрыто до конца: в Нем нет
становления, в Нем есть изначальная, царственная,
дивная
полнота. И когда святые,
например Григорий Нисский [2] , нам говорят о "мраке"
Божественном, они говорят не о том, что в Нем есть
какая-то темнота, а о том, что если взглянуть
человеческими очами не только на Него, но в