Страница 18 из 60
сторону Бога, мы слепнем от преизбытка этого
света, мы входим во тьму, потому что свет слишком
для нас велик.
Это одно, и это уже
говорит нам о том, что Бог непостижимо велик, что
в Нем полнота, которая превосходит всякое наше
понимание и самую нашу способность до конца
приобщиться этой сущностной Божественной тайне.
На западных языках
германского происхождения слово Бог — будь
то на английском языке God или на немецком Gott — происходит от древне-готского
слова, которое не описывает Его, но которое
значит: Тот, перед Которым падают ниц в
поклонении в священном ужасе, И тут, мне
кажется, очень важно воспринять основную мысль
такого подхода к Богу. Людьми, которые в раннее
время стремились сказать нечто о Боге, не было
сделано попытки Его описать, очертить, сказать,
каков Он в Себе, — а только указать на то, что
случается с человеком, когда вдруг он окажется
лицом к лицу с Богом, когда вдруг его осияет
Божественная благодать, Божественный свет. Все,
что человек может тогда сделать, это пасть ниц в
священном ужасе, поклоняясь Тому, Кто непостижим
и вместе с этим открылся ему в такой близости и
таком дивном сиянии.
Это тоже нам надо, мне
кажется, запомнить, потому что слишком часто,
когда нам ставят вопрос о Боге, мы сразу
стараемся каким-то образом на человеческом
языке, причем на языке падшего человечества, дать
очертания и описания Его, и вместо Бога
получается карикатура. Святой Григорий Богослов [3] в одном из
своих произведений говорит, что если мы собрали
бы все свидетельства Священного Писания и весь
опыт церковный, святых и грешников, и из всего
этого создали как бы полную картину, что такое
Бог и Каков Он, мы создали бы идол, но не создали
бы Бога, потому что все нами познанное и все нами
постижимое бесконечно мало по сравнению с тем,
Кто Он и Каков Он. Все наши богословские описания,
все то, что говорится святыми и богословами о
Боге, можно сравнить с звездным небом. Звезды
дают нам возможность в глубокой тьме космоса
различить какие-то очертания, но эти звезды, эти
созвездия, эти комбинации света имеют смысл,
только поскольку они разделены огромным
пространством, где ничего нет. И когда мы говорим
о Боге, мы должны помнить, что каждое наше слово,
самое значительное, пусть оно будет сказано
величайшими богословами или святыми, это только
одна зажегшаяся свечка, одна звездочка, которая
нам дает возможность глубже познать небесные
глубины и благоговеть перед тайной.
Но Бог не только является
тайной и такой глубиной, бездонной
непостижимостью; Он нам одновременно
непостижимо и, вместе с этим, опытно-познаваемо
близок. Те из вас, которые знают тайные молитвы [4] Божественной литургии, помнят,
что после возгласа Поюще, вопиюще, взывающе и
глаголюще священник говорит:... Свят еси и
Пресвят, Ты, и Единородный Твой Сын, и Дух Твой
Святый... Я не знаю, обратили ли вы внимание —
даже служащие, даже совершающие литургию (меня
это задело после многих лет служения) — на это
маленькое, короткое слово “Ты”. Ты без
прилагательного, Ты без всяких описательных
слов, как всемогущий, премудрый — только это
слово Ты. И если задуматься над этим словом в
контексте всех тех языков, где мы делаем
различение между словом ты, обращаемым к
самым близким, к родным, к друзьям, и вы,
которое мы обращаем к людям, стоящим немного
поодаль от нас, то нельзя не уловить двух вещей. Ты
— второе лицо. Сказать человеку ты —
значит признать его личное существование, вне
себя самого. Сказать человеку ты — значит
признать (и по отношению к Богу и к человеку это
признание должно бы быть чрезвычайно глубокое и
благоговейное), что этот человек существует
помимо меня, вне меня, признать, что он существует
не потому, что я существую, не потому, что я его
воспринимаю, а он есть в себе. Мы так друг ко
другу редко относимся, это правда; очень часто мы
относимся друг ко другу — или к одиночкам, или к
коллективам, — будто окружающие нас люди
существуют, только поскольку они имеют какое-то
отношение ко мне; а пастырский подход к человеку
заключается именно в том, чтобы его увидеть как
особь, как лицо, которое существует, которое есть
и которое не зависит от того, что я существую, или
от того, как я к нему отношусь.
И это, конечно, относится
к Богу больше, чем к кому бы то ни было. Бог
существует в Себе, Он существовал тогда, когда
мира не было, Он существует помимо Своего
отношения к нам; и поэтому сказать Богу Ты
значит сказать: Ты ЕСТЬ, Ты — Сущий, Ты зависишь
не от моей веры, не от меня, не от нас, Ты
царственно существуешь в Себе.
Но, одновременно, сказать
человеку или Богу Ты — это признать дивную
близость. Говорят ты матери, отцу, брату,
сестре, невесте, жениху, близкому другу, человеку,
которого хочешь как бы обласкать, принять,
которому хочешь дать понять, что он тебе свой, не
чужак какой-нибудь, а тебе родной. И так говорит
апостол о нас по отношению к Богу: мы Богу свои,
родные (Еф. 2,19). И поэтому сказать Богу Ты или с
изумлением понять, что Он к нам обращается с этим
словом, значит понять, что Он в нас признает нашу
неповторимость, что мы, каждый из нас, для Него
единственны и бесконечно близки. Значит, Бог,
перед Которым мы повергаемся ниц в поклонении, в
любви, в изумлении,
в священном ужасе, одновременно (это слово
Николая Кавасилы
[5] ) ближе мне, нежели
самая моя жизнь; тот поток жизни, тот ток жизни, та
сила жизни, которая во мне живет, менее мне
близка, меньше меня пронизывает, нежели
благодать и присутствие Бога, приобщенность к
Нему.
И это меня приводит к
следующему понятию. Мы говорим о Боге, что Он наш
Творец; и часто не продумывая, что это значит, мы
себе представляем, что в какой-то момент Господь
велел нам быть, призвал из небытия все, что есть. И
это на самом деле так Но является ли этот
творческий акт актом силы или актом любви? В этом
вся разница... Бог нас призывает к жизни создал
целый мир для того только, чтобы Себя нам дать,
чтобы мы приобщились Ему, чтобы мы стали с Ним
едины, чтобы мы стали богами по приобщению, по
образу Христа, Который, будучи Богом, приобщился
нашей природе. И в основе творческого акта Божия
— не властелин, а Тот, Кто нас до конца возлюбил,
до того еще, как Он нас призвал к бытию. На
немецком или на английском языках можно сказать,
что Он нас полюбил в жизнь: He loved us into life; Er hat uns ins Leben geliebt. И
это дивное сознание — что нас привлекла к жизни,
к существованию любовь Божия, а не только
творческая Божественная сила. Какое глубокое
отношение это создает между Ним и нами; как дивно,
что когда меня еще не было, Господь сказал: Гряди,
без тебя Мое мироздание неполно! Гряди в жизнь,
войди в судьбы земли и неба, потому что ты часть
этой дивной иконы, которая представляется в
истории становлением Церкви и в вечности —
градом Божиим, составными камнями которого мы
все являемся.
Мы можем уловить многое
об этом и в Евангелии, и в посланиях апостольских,
но мне хочется дать вам другой образ. В начале
своего "Жития", им самим написанного,
протопоп Аввакум дает короткое описание
Предвечного Совета, предшествующего сотворению
мира. Я не помню точных слов, но ход мысли таков: И
сказал Отец Сыну: Сыне, сотворим мир и человека. —
И Сын ответил: Да, Отче. — И Отец сказал: Сыне, а
человек отпадет от Нас, и чтобы его спасти, Тебе придется
стать человеком и вкусить смерти, и смерти
крестной. — И Сын ответил: Да будет так, Отче. — И
создался мир... В корне, в сердцевине нашего
существования — твоего, моего, нашего, всех —
этот Божественный акт распинающей Себя любви,
крест в сердцевине
Божественный тайны. И может быть, это выражено
особенно ярко и в начале Божественной литургии, и
в начале всенощной, когда священник,
провозглашая Благословенно Царство..., творит
крест святым Евангелием, или когда, провозглашая Слава
Святей, Единосущней, Животворящей и Нераздельней
Троице, священник кадилом творит крест, как бы
вписывая этот крест в самую тайну нашего
исповедания Бога. Мы возлюблены Богом еще до
сотворения мира крестной Божественной любовью.
И о том же говорит
апостол, когда говорит об Агнце Божием, закланном
до создания мира. Поэтому наше отношение к Богу и
наше взаимоотношение такое богатое (я не хочу
сказать: сложное; сложного ничего нет, сложное