Страница 21 из 60
что в храме нечто — или Некто — присутствует,
что это, вероятно, то, что люди называют Богом. Но и этого
оказалось для него недостаточно; как он мне
сказал, "какое мне дело до того, есть Бог или
нет, если Он на меня никакого не может иметь
влияния, если я Его буду ощущать только как
внешнее присутствие или внешнюю силу?". И он
решил ходить в церковь и наблюдать уже не за
своим состоянием, а за людьми: что с ними
случается. Наблюдать не в смысле: как они себя
ведут, как держат, как молятся, что делают, а —
происходит ли что-нибудь с ними... И он наконец ко мне пришел и
сказал: "Я три года к вам хожу, наблюдал людей и
пришел к заключению, что Бог, Который живет в этом
храме, не только в нем живет, но действует. Я
не знаю, становятся ли люди, которые у вас здесь
бывают, лучше, но я вижу, что с ними что-то
происходит, какое-то преобразование,
преображение; они силой Бога, Который здесь
присутствует, меняются; и мне необходимо быть
измененным, и поэтому я к вам пришел: я хочу
крещения, я хочу, чтобы и меня менял Бог"... Вот
что человек — чужой, ничем с нами не связанный, не
русский, человек, который не мог быть увлеченным
русскостью или чувством, что он вернулся на
какую-то свою родину, по-человечески ощутил. Вот
как Дух Святой присутствует и даже в нас, при
нашей немощи, действует, и сияет, и доходит.
И надо еще прибавить, что
во Христе и в Духе мы так соединены с Отцом, как
никто, нигде, никак не может быть соединен. Вы
помните слова Спасителя: никто не приходит ко
Отцу как только Мною (Ин. 14, 6), никто не знает Сына, кроме
Отца, никто не знает Отца, кроме Сына и того,
кому изволит Сын Его открыть (Мф. 11, 27) — потому что соотношение между Божественным
Сыном и Отцом так непостижимо для нас, Их
единство, Их непостижимая разность таковы, что
только приобщаясь тому, что есть Христос, мы
можем начать приближаться к пониманию того, Кто и
что Небесный наш Отец. И когда мы говорим об
Отцовстве в этом отношении, мы не говорим о том,
что Бог добр, милостив, что Он источник нашего
бытия и что поэтому в каком-то нравственном
отношении, бытийном отношении мы являемся как
бы Его сынами, дочерьми, детьми; нет, наше
соотношение с Отцом во Христе и силой Святого
Духа — нечто совершенно непостижимое иначе как
опытом, но невыразимое словом. Это для нас
непостижимо, но это наше призвание, и это самое
содержание Церкви, это самая ее жизнь. Разве
после этого мы может не говорить о том, что
Церковь есть тайна, что Церковь свята всей
святостью Триединого Бога, Который в ней живет,
всей зачаточной и постепенно нарастающей
святостью святых и грешников, которые Богом
постепенно преображаются в новую тварь... Вот та
Церковь, о которой мы говорим верую, потому
что, по слову Послания к евреям, (11, 1) вера
— это уверенность в вещах невидимых. Да, для
внешнего глаза это невидимо; внешний человек
видит только человеческое общество: в некотором
отношении привлекательное, в некотором —
отталкивающее. В каждом из нас и греховность, и
устремленность к добру борются; разве Павел,
великий Павел не говорил о том, что в нем два
закона борются, закон жизни и закон смерти, закон духа и закон
плоти (Рим. 7, 15-25)? — так же и в нас. Но все это
мы знаем, знаем опытом, нашей соединенностью со
Христом, действием Святого Духа, Который
неизреченно нас учит молиться и четко, страшно
нас учит называть Бога — Отцом нашим (Гал. 4, 6),
потому что мы так едины, хотя бы зачаточно, со
Христом Духом Святым. Вот во что мы верим, вот что
мы знаем, вот почему можно жить в Церкви и
почему можно не бояться смерти. Апостолы
скрылись в Великую пятницу по страху перед
смертью и страданием, потому что тогда они знали
единственно временную жизнь на земле; но когда
Христос воскрес, когда они стали живым телом
Христовым (по слову одного из наших православных
богословов: расширением, распространением
воплощенности Христовой через века), тогда им
стало не страшно умирать, потому что все, что
можно было у них отнять, это — временную,
преходящую жизнь, а они знали в себе жизнь вечную,
которую никто, ничто отнять не может.
И этот опыт приобщенности
Богу так ярко иногда выражается у отцов Церкви.
Мне вспоминается один из гимнов святого Симеона
Нового Богослова. После причащения он вернулся в
свою келью, малую, ничтожную келью, где стояла
деревянная скамья, служившая ему и скамейкой, и
кроватью. Был он уже стареющим человеком; и он
говорит: я с ужасом смотрю на эти старческие руки,
на это стареющее, ветшающее тело, потому что
приобщением Святых Тайн это — тело Христа;
смотрю с трепетом и ужасом на эту ничтожную,
малую келью — она больше небес, потому что
содержит присутствие Бога, Которого не могут
охватить небеса... Вот та Церковь, в которую мы
верим, вот та Церковь, которую мы проповедуем, вот
победа наша, победившая мир (1 Ин. 5, 4).
Мне хочется сказать нечто
и о другой стороне Церкви, о нас. Апостол Павел в
свое время говорил: из-за вас имя Божие хулится
(Рим. 2, 24). Если
бы мы были теми христианами, которыми мы должны
становиться и которыми некоторые святые с такой
славой были! Я сейчас думаю о Симеоне, о котором я
говорил, думаю о Максиме Исповеднике, о Сергии
Радонежском, о Серафиме Саровском, которые сияли,
как свет во тьме. Но что же мы за общество? Мы —
больное общество, мы больны смертностью, мы
больны грехом, мы больны колебанием между добром
и злом; и вместе с этим мы являемся
чудодейственным обществом, благодаря которому, в
его немощи, в его, скажем даже, ничтожестве
присутствует вся слава, о которой я говорил. Мы
сами порой гибнем и тонем, как Петр, когда он
пошел по волнам и вместо того, чтобы думать о
Христе, подумал о возможной своей смерти в
разбушевавшихся волнах. И вместе с тем через это
общество, через наше немощное присутствие вся
эта полнота делается доступной тому миру, в
котором мы живем. И это дивно...
Что же мы может сделать
для того, чтобы это больное, немощное, греховное
общество все-таки вырастало в лице каждого из нас
и в нашей совокупности в Церковь, о которой мы
говорим верую, — во Святую Церковь?.. Вы
помните, как апостол Павел горевал о своей
собственной немощи и как он взмолился Богу о том,
чтобы отнята была она от него, и как Спаситель ему
ответил: Довольно тебе благодати Моей: сила Моя
в немощи совершается (2 Кор. 12, 9). В какой, однако,
немощи? Было бы самообманом думать, что как бы я
ни был ленив, труслив, малодушен, как бы ни мало
было во мне порыва, все равно Бог надо мной будет
действовать, и кончится все хорошо. Неправда,
этого не бывает! Бог взыщет любого грешника, Бог
каждого из нас как бы держит над бездной; но
вырасти в полную меру нашего призвания мы можем
только, став, по слову апостола, сотрудниками
Божиими, впрягшись вместе с Ним под одно иго...
О какой же немощи говорит
Павел? Я попробую изъяснить вам то, что мне
кажется верным об этой немощи. Есть та греховная
немощь, о которой я сейчас бегло сказал; но есть
другая немощь, немощь отдающаяся, немощь, которая
дает силе действовать в себе. Вы, наверное,
помните, как когда вы были маленькие, ваша мать,
или отец или кто-нибудь другой вдруг решил вас
учить писать. Вы сели, не зная, что будет, вам
вложили в руку карандаш, которым вы не умели
пользоваться, и не знали, чего ожидать; а потом
вашу руку взяла мать и стала водить вашей рукой; и
пока вы понятия не имели о том, что должно
произойти, пока ваша рука свободно двигалась в
движении материнской руки, линии были такие
прекрасные: и прямые, и округлые, и все было
гармонией. В какой-то момент ребенок вдруг
думает: теперь я понял, я буду помогать — и
начинает дергать карандашом: вот, хочу помочь; я
вижу, что движение идет кверху — я доведу его до
верха, уклоняется куда-то в сторону — я поведу
его в сторону... И получаются каракули. Вот так
человек пишет историю на земле. Если бы только мы отдались
в Божию руку и дали Богу двигать нашей рукой,
писать Свою скрижаль таинственную нашей
рукой, но Его движением, не было бы того
уродства, которое мы создаем на земле...
И другой пример. Я вам
сказал в начале, что был когда-то врачом, в
течение войны был хирургом. Хирург надевает
перчатки во время операции, такие тонкие, такие
хрупкие, что ногтем прорвать можно; а вместе с
этим потому именно, что они такие тонкие, такие
хрупкие, умная рука в перчатке может чудо
совершить. Если вместо этой перчатки надеть
крепкую, толстую перчатку, ничего нельзя сделать,
потому что от этой гибкости, от этой слабости
зависит и свобода движения.
И третий пример: что
слабее паруса на корабле? — а вместе с этим,
парус, умело направленный, может охватить
дыхание ветра и понести тяжелый корабль к цели.
Замените тонкий, хрупкий парус крепкой железной
доской — ничего не случится, кроме того,
вероятно, что потонет корабль. Хрупкость и немощь