Страница 41 из 60
эта мать мне как-то сказала: мы всю жизнь прожили
в надежде, что так проживем, чтобы мир не был
лишен ничего через смерть этой Натальи... Они о
Наталье ничего не знали и ничего не знают, кроме
того, что она свою жизнь отдала за них. Но они
знают, что такая жизнь расцвела бы за многие годы
— употребляя евангельский образ — в дерево, в
ветвях которого может приютиться множество птиц
(Мф. 13, 32), расцвела бы в красоту, в смысл и принесла
бы богатые плоды. И вот эти три человека, которые
остались живыми ее смертью, поставили себе
задачу быть плодом ее жизни.
Этот рассказ, как мне
кажется, может захватить каждого из нас; я два или
три раза его приводил в проповедях в России, и
видел, как люди, которые прошли через ужас первой
войны, и революции, и русской смуты, и второй
войны, на это отзывались. Мы отзываемся слабо; мы
восхищаемся, дивимся
— и только... А вместе с тем это была простая
провинциалка средней России, ничем не
замечательная, кроме того, что это была женщина с
сердцем, женщина, в которой сострадание было
сильнее всякой любви к себе, женщина, которая
могла о себе забыть — подвижнически, трудно,
несомненно в борении — для того, чтобы другие
могли жить, и не только физической жизнью, а
просто жить...
Вот второй пример,
героический, величайший, как мне кажется, пример,
о котором нам стоит задуматься. Его
воспроизводить нам невозможно — и слава Богу; но
научиться от него понимать то, что случилось в
Евангелии, мы можем; нам Наталья понятна, она —
дочь двадцатого века, она дочь нашей родной
земли. Она пережила ту трагедию, которую мы все
пережили прямо или косвенно или отголоски
которой в нас живут. Но в том, что я вам
рассказывал, я старался провести, установить
связь между ней и Евангелием, между тремя
личностями: Петром и другими учениками, Иоанном
Крестителем, Спасителем Христом... Попробуйте,
как и я стараюсь, из того чувства живого, прямого,
доступного, которое вызывает мысль о Наталье, —
попробуйте оживить в себе рассказ о Христе, о
Иоанне Крестителе, о спящих учениках, о Петре,
отказывающемся от своего Учителя и плачущем...
Попробуйте связать жизнь с тем, что только и может ей придать
жизненную силу и качество жизни: с Евангелием, со
Христом, с Богом.
[1] Беседы во время
рождественского говения. Лондон, 1979 г.
[2] День памяти 21 мая/3
июня.
О
Божественной литургии.
I
Я хотел бы, чтобы сегодня
мы подумали о Божественной литургии, подумали о
том, что она собой представляет, подумали о том,
как мы можем в ней участвовать не только во время
самой службы — тут мы участвуем, сколько можем, и сердцем и
душой, но участвовать и как-то иначе, о чем не
всегда и не часто люди вспоминают, но что могло бы
составить очень глубокое и основное участие в
ней. Об этом я буду говорить во второй беседе, а
сейчас мне хотелось бы подумать с вами вслух о
том, что представляет собой литургия.
В центре Божественной
литургии — крестная жертва Христа; и к пониманию
этой Христовой жертвы нас приготавливает весь
Ветхий Завет, особенно та часть Ветхого Завета,
которую мы не всегда с большим пониманием
воспринимаем: законоположения о жертвах. Часто
ставится вопрос: почему были установлены эти
жертвы? какой смысл могло иметь приношение
ягненка в умилостивление Богу? неужели кровь
бессловесных животных может быть оправданием и
очищением для человека? И вот тут надо понять, что
происходило и на что обращает внимание Ветхий
Завет этим законоположением. Для этого надо
перенестись сердцем, душой во времена, которые
уже не наши, но которые мы можем легко уловить,
если подумать вот о чем: едет пьяный человек на
автомобиле, убивает прохожего; что случилось?
Потому что один совершил неправду — другой
расплатился жизнью. В этом — самая сердцевина
мысли о жертвоприношении по отношению к
человеческому греху.
Представьте себе
обстановку Ветхого Завета: кочевые еврейские
племена, которые с собой вели целые стада овец и
других животных. У какого-нибудь хозяина —
небогатого, потому что богатых не было —
рождается в стаде ягненок. Мы видим, на примере
ветхозаветного рассказа о жизни царя Давида (2
Цар., гл. 12), какие отношения были между
хозяином-пастухом и ягненком, который родился у
него. Этот ягненок не является только будущим его
богатством; этот ягненок родился как бы в семье,
он дорог, он хрупкий, он маленький, он требует
защиты, ему нужна ласка, тепло. В этом рассказе из
жизни царя Давида нам говорится, как он,
соблазнившись, взял жену другого человека,
который все время сражался на войне. Пророк Нафан
к нему приходит и хочет его образумить; но он не
прямо его упрекает, он ему рассказывает притчу.
Был бедняк, и всего у него была одна овечка;
родилась она у него в доме, он ее вскормил, он ее
уберег, он ее ласково полюбил; у него никого на
свете не было, она ему была, словно дочка. И у него
был богатый сосед, к которому пришел гость. У
богатого соседа было много скота, но ему стало
жалко своего скота; он отнял этого ягненка у
бедняка, — закололи, попировали... Что Давид на
это сказал? Он в возмущении сказал: наказать надо
этого человека, — он отнял самое дорогое, что
было у бедняка, у него больше ничего не осталось...
И тогда Нафан ему говорит: Ты — богач; у Урии было
одно только сокровище — его жена, которую он
любил, которая для него была все; ты — царь, у тебя
все есть, но ты ее у него отнял... В этом рассказе мы улавливаем
то ласковое, теплое отношение, которое было между
хозяином и овечкой, между человеком-пастухом и
его стадом.
Это мы видим тоже в
рассказе Христа Спасителя о пропавшей овце.
Говоря "хозяйственно": ну, ушла овца в горы —
неужели оставить девяносто девять овец, которые
тоже могут разбрестись, на которых тоже может
напасть волк, которых могут расхитить
разбойники? Конечно, нет! Родится еще
какая-нибудь овца, заменим пропавшую, и все. Но
здесь — не хозяйственный подход, здесь
совершенно другое отношение. Овца, которая ушла в
горы, — это овечка его стада, она родилась в его
стаде; он ее, вероятно, маленькую, при
передвижении с места на место носил на плече, на
руках; он ее уберег и от болезни, и от холода, и от
голода, и от хищных зверей, и от грубости других
овец. И она для него не просто (как для нас, не
привыкших к такой жизни) овца, которую могут
заменить тысячи других овец, когда они родятся:
она родная, своя... И он уходит ее искать.
И вот когда мы думаем о
жертвоприношении Ветхого Завета, мы должны
понять, с каким чувством человек думает о
пропавшей овце, об овце, которая должна умереть.
Вдруг Господь ему говорит: Ты — грешный человек,
ты живешь нечисто передо Мной, творишь неправду;
и потому, что ты творишь неправду, ты собственной рукой должен
заколоть одну из твоих овец, причем ты должен
выбрать непорочную овечку, самую чистую, самую
прекрасную, ту, на которую ты любуешься, которая
для тебя является радостью, как ребенок в
собственном доме... — Но почему? Почему мне это делать? —
Потому что неправда виновного ложится
страданием на невинного; убей ее и поставь себе
вопрос: ты сможешь снова поступить вероломно,
нечисто, неправедно? Ты посмотри, кто платит за
твой грех, ты посмотри, поставь себе вопрос: на
кого ложится проклятие твоего греха?..
И так из столетия в
столетие в Ветхом Завете люди воспитывались на
том, что грех мой непременно ляжет страданием,
мукой, смертью на невинного, никогда не на
виновного, — виновный себя сумеет защитить.
Неправедный, подобный мне, сумеет себя защитить;
а вот любимый, чистый, хрупкий, беззащитный — на
того падет всё страдание и все последствия моего
греха. Причем Ветхий Завет в этом смысле был к
человеку беспощаден: ты должен выбрать самую
чистую, самую прекрасную овечку, ты должен ее
выделить из стада на смерть, ты должен ее
принести в жертву, ты должен воочию, почти
телесно ощутить, что значит грех... Грех значит —
смерть, страдания, ужас предсмертного
страха для невинного существа; причем твой грех
— это его или ее страдание.
Тогда делается ясным,
каким образом грех становится убийственным. Это
пережила в свое время, в свою меру, большую,
страшную меру, женщина, взятая в прелюбодеянии.
Вы, наверное, помните рассказ в восьмой главе
Евангелия от Иоанна: взяли молодую женщину в
прелюбодеянии, привлекли ее перед суд Христов:
таковых нам Моисей велел побивать камнями; Ты что