Страница 42 из 60
на это скажешь?.. Я сейчас не буду говорить о том,
что Христос сказал; я хочу обратить ваше внимание
на эту молодую женщину. Она по легкомыслию,
соблазненная, увлеченная, согрешила; как все мы,
она, вероятно, думала: покаюсь в свое время; в этот
раз сойдет, другого раза не будет... И вдруг
оказалось, что это и есть последний раз, потому
что ее взяли, и она стоит перед Христом и она
знает закон. И она телесно, душевно, всем
существом понимает, что грех и смерть — одно и то
же; потому что она согрешила — она теперь умрет;
она понимает, что перед судом Божиим грех влечет
за собой смерть... Это такого же рода опыт, как в
случае пастуха и ягненка. Смерть и грех нам
кажутся такими различными; нам кажется, что они
ничего общего друг с другом не имеют: грешу
каждый день, умру когда-то, позже. А вдруг
оказывается, что нет, что прав был апостол Павел,
когда говорил, что смерть — это плод греха (Рим. 5,
12); была права книга Бытия, которая в начале нам
говорит, что смерть вошла в мир грехом человека.
Это нам кажется далеким, нереальным; а каким
реальным оно стало для этой молодой женщины,
которая за одно мгновение греха вдруг стала
перед лицом смерти, окончательной смерти, смерти
всерьез — не смерти когда-нибудь, а вот сейчас.
Причем смерти жестокой: быть избитой камнями,
умереть одиноко, отверженной всеми... То же самое
переживал и пастырь, возлагавший свой грех на
любимую овцу, которая погибала от этого греха.
Вот смысл ветхозаветного
жертвоприношения, и вот почему Ветхий и Новый
Завет (Ветхий Завет — пророчески, Новый Завет уже
воочию) нам говорят о Христе как об агнце: Агнец
Божий, который берет на себя грех мира (Ин. 1, 29),
— Он берет на Себя весь грех мира. Он, непорочный,
чистый, безгрешный, должен умереть, потому что Он
захотел, вольной волей захотел стать нам своим,
родным; Он уже не только Бог небесный, Он —
человек на земле. Человек безгрешный, чистый, как
овца была чистая, непорочная; и потому что вокруг
Него качествует грех — этот грех ложится на Него
проклятием и смертью. Христос рождается на
смерть; уже Младенец вифлеемский, как
новорожденное овча, рождается с тем, чтобы быть
кровавой жертвой; и когда в рождественскую ночь
мы предстоим пред яслями Христовыми, мы должны
понимать, что это значит. Обыкновенно икона
Рождества Христова нам представляет ясли. Есть
древняя греческая икона, где все изображено, как
нам привычно: и пещера, и Дева Богородица, и Иосиф,
и пастухи, и ангелы, и животные, и волхвы; только одно в ней не
похоже на другие иконы: вместо обычных яслей
Христос лежит на жертвеннике. Высокий каменный
жертвенник, и Он лежит, как агнец. Он лежит, потому
что Он родился, чтобы быть закланным за
человеческий грех; в первый же момент Его бытия
как человека Он — жертва.
И в крещении Господнем
тот же образ всплывает. Тогда, в рождественскую
ночь, Спаситель родился изволением Отца и
послушной, любовной волей Сына. Но теперь это уже
не Младенец, теперь это уже зрелый Человек, Иисус
Христос. Тогда Божественный Совет, Божественное
решение определило наше спасение через крестную
смерть Богочеловека; но теперь уже не только Бог
решает, — Человек Иисус Христос должен
осуществить то, что Бог воплотившийся принял на
Себя воплощением. Христос приходит на Иордан. До
Него сюда приходило множество людей,
символически, образно омыть свои грехи. Они
погружались в эти воды, и эти воды как бы
отяжелевали человеческим грехом; они смывали
грех, и этот грех как бы оставался в водах
тяжестью, мертвостью своей убийственной силы. В
эти воды погружается безгрешный, невинный
Христос; Ему нечего смывать с Себя, Он чист, но Он
погружается в эти мертвые и мертвящие воды,
погружается в человеческий грех и восходит из
этих вод, как бы взяв на Себя этот грех и эти воды
очистив Своим погружением в них. Воды иорданские
носят на себе чистоту, которую они приобрели тем,
что Христос весь грех из них взял на Себя,
Богочеловек освятил их Своим прикосновением. Мы
по отношению ко Христу в том же положении, как
пастух, как хозяин ветхозаветный по отношению к
тому ягненку, к той овце, которую он должен
заколоть, которую он предает на смерть, потому
что сам грешен.
Мы это не умеем
чувствовать. Христос жил две тысячи лет тому
назад; иконы облагородили эти страшные образы,
богослужение облагородило все случившееся. Мы
смотрим на иконы, изображающие распятие, но не
видим Человека Иисуса Христа, умирающего на
кресте: покой победы лег на эти страшные картины.
Но мы не смеем этого забывать; как можем
мы это забыть, как можем мы в литургии видеть
только прекрасную службу, богослужение, которое
так много нам говорит и так бесконечно много нам
дает?! Разве мы не умеем насквозь, через эту
красоту видеть жуткую, трагическую реальность
того, что она изображает? Смерть красивой не
бывает; она может быть величественна, но она не
красива. Мученическая смерть может быть
грандиозно величественна — но она красивой не
может быть; и мы должны вырваться из привычных
образов, которые нам представляет церковное
богослужение, в реальность самих событий.
И это везде, во всем
богослужении мы можем пережить. Крест, распятие,
на которое мы смотрим, изображает нам жертву и
победу Христа, но мы не смеем видеть в нем только
победу. Священническое облачение изображает нам
царственную славу победившего Христа, — но мы не
смеем забывать, какой ценой это воцарение
обошлось Сыну Человеческому. Часто говорят о том,
что архиерейское богослужение все как-то
сосредоточено вокруг архиерея; да, если только мы
умеем видеть, что он собой представляет; если мы
сумеем вспомнить в разных действиях, которые его
окружают, страшные, а не светлые образы Нового и
Ветхого Завета. Архиерей входит в храм, он стоит в
середине, на виду у всех, и с него снимают верхнюю
одежду, — разве это не образ того, что в страстную
ночь со Христа совлекли Его одежды, и Он остался
один, на виду у всех, готовый к избиению, к
посрамлению, к насмешкам? Христос говорит Петру: Придет
время, когда ты прострешь руки свои, и другой тебя
препояшет, и пойдешь ты, куда не хочешь (Ин. 21,18).
Архиерей тоже поднимает руки, и на него возлагают
пояс, который значит готовность на подвиг, на
труд. Мы можем в этом увидеть только
прислуживание архиерею; мы можем увидеть и этот
страшный образ, который стал перед Петром, когда
Христос его предупреждал о той смерти, какой он умрет. Митра
изображает собой терновый венец; мы вольны
видеть или не видеть это, мы слепы или нет... И
прежде всего этого священник перед службой
надевает на себя белую рубаху, которая
изображает собой непорочность, чистоту, ту самую
чистоту агнца, овцы, идущей на заклание. Это все —
образы, но мы можем их видеть или быть слепыми. И
то же самое мы можем говорить обо всем, что в
церкви происходит, только очень страшно, когда мы
даем себя ослепить красотой, заворожить
гармонией всего того, что есть, и не видим, что это
собой представляет. Христос — Агнец, родившийся
в смерть, положенный в ясли, которые уже
представляют жертвенник; Агнец, родившийся в
пещере, которая уже предвещает гробную пещеру в
том саду, где Его бездыханное тело — или скажем
проще, резче: труп — будет положен после страшной
смерти на кресте. И весь путь Его жизни приводит
Его к Тайной вечери. В рассказе о Тайной вечери у
разных евангелистов довольно полно изображена
еврейская пасхальная вечеря, но одного в ней не
хватает. Центром еврейской пасхальной ночи был
ягненок закланный, который будет разделен. И не
упоминается ни у одного из евангелистов агнец,
потому что центр тайной
вечери — Тот, Кто является Агнцем. Агнец Ветхого
Завета, агнец жертвоприношения был только
образом, подготовкой к тому, чтобы мы сумели
понять и увидеть. Здесь он не нужен: среди
учеников — Агнец Божий, Который берет на Себя
грех мира, грядущий на смерть, на распятие. О
содержании Тайной вечери в другом отношении я
скажу позже, во второй беседе, но сейчас я хочу
обратить ваше внимание на некоторые ее
особенности в ту ночь и на нашей литургии.
Я вам только что старался
объяснить, что жертвоприношение Ветхого Завета
являлось видением того, что должно совершиться
реально, в порядке нашего спасения; это притча,
это образ. Этот образ делали, может быть, более
ярким и понятным пророки. Помните, например,
пророка Исаию, который говорит о Христе: Вот раб