Страница 50 из 60
наше спасение и последние Божии обетования; но
изложив, в чем состоит глубинная природа Церкви,
они не определили ее границ. В XIX веке митрополит
Платон Киевский [6] мог сказать, что мы знаем, где
Церковь есть, но мы не можем сказать, где ее нет;
"наши земные перегородки не достигают до
небес", заключил он* . И отец
Георгий Флоровский, человек, который для многих
из нас был самим голосом Православия, в обширной
статье о Церкви показывает, что ни одна из
христианских конфессий не определила с
окончательностью границ Церкви. И нашему
столетию надлежит, со смирением, строгостью и
христианской любовью, глубоко продумать и
уразуметь ту историческую реальность, которую
представляет собой сегодня христианский мир.
Ни один православный не
поставит под сомнение тот факт, что Церковь не
только едина, но что она является самим
единством: той тайной, тем местом и тем
способом, где и которым Бог спасает Свою тварь и
соединяется с нею — Тело Христово, Храм Святого
Духа, Царство Божие уже пришедшее в силе; чудо,
делающее из нас детей Божиих (единородный сын в
Единородном Сыне) и дающее нам стать
причастниками Божественной природы.
И ни один православный не
усомнится, что именно Православная Церковь
единственным, неповторимым образом есть эта
Тайна, это Место, это Царство.
Тем не менее остается
проблемой, как богословской, так и нравственной:
какое место мы отводим тем, кто, будь то по выбору,
будь то потому, что они родились в таких условиях,
которые никаким образом не дали им
соприкоснуться с Православием, не принадлежит к
Православию?
Самое простое решение
вопроса — исключить их из тайны Церкви; сказать,
что они не могут более иметь связи с ней; заявить,
что можно быть либо в Церкви, либо вне ее; что,
поскольку Церковь — само Единство, всякая
трещина предполагает исключение из нее,
отсечение от нее — самопроизвольное или
хирургическое. Это было богословской позицией
митрополита Елевферия [7] , для которого
всякое отклонение от православной веры
предполагало полное отчуждение и самые
радикальные его последствия: ни благодать, ни
таинства, ни священство не могут существовать не
только у еретиков, но и в схизматических общинах.
Можно ли принять такое решение? Мне
представляется, что история Церкви, ее
богословие несовместимы с таким решением,
простым и... успокаивающим, ибо оно упраздняет
всякое колебание, всякую проблему, требующую
решения, которое было бы достойно Бога.
Самые понятия ереси и
раскола предполагают какое-то отношение к вере и
к Церкви и продолжающуюся связь, как бы
мучительна она ни была, между нею и отделившимися
от нее. Мы ведь не говорим, что мусульмане или
буддисты — еретики или раскольники: они нам
просто чужды; для того, чтобы быть еретиком или
раскольником, нужно быть христианином!
Тут кто-нибудь может
возразить, что находящихся в заблуждении можно, в
крайнем случае, считать христианами, но не
членами Церкви.
Но возможно ли это? Можно
ли быть христианином вне Церкви? Можно ли
исповедовать Христа — Господом иначе, как
Духом Святым? (Не об этом ли учат и апостол Иоанн и
апостол Павел? I Ин.4, 2-3; I Кор.12,3).
Мыслимо ли и возможно ли на деле быть наученным
Духом Святым, быть местом Его присутствия — и
оставаться чуждым Церкви? Не убеждает ли нас в
противном обращение Корнилия в Книге Деяний (гл.
10) ? Можно ли жить по вдохновению Духа Святого — и
оставаться чуждым Христу? или: быть во Христе —
и вне Церкви, тогда как вне Церкви нет
спасения?
Или что сказать, что
делать с теми, которые, примкнув к ошибочной вере,
приняв ущербное богословие, живут ради
Христа и умирают за Него? Свидетели Его —
мученики за веру в Господа, католики, протестанты
и другие, которые жили лишь ради того, чтобы
передать веру в Спасителя тем, кто Его не знал,
прожили подвижническую жизнь, приняли
мученическую смерть. Неужели они могут быть
признаны только Христом, в вечности, и должны
быть отвергнуты Его учениками на земле? В
Евангелии мы читаем, что, вернувшись однажды ко
Христу, апостолы рассказали Ему, что встретили
человека, творящего чудеса Его именем, и
запретили ему. Христос ответил: Не запрещайте
ему, ибо никто, сотворивший чудо именем Моим, не
может вскоре злословить Меня (Мк.9, 39).
Чему же нас учит о ересях
история Церкви? В статье, появившейся по крайней
мере за двадцать лет до зарождения экуменизма,
митрополит Антоний Храповицкий [8] , которого,
не оскорбляя его памяти, можно назвать
интегристом, задает вопрос: почему отношение
Церкви к ересям в течение веков изменялось, от
акривии перейдя к икономии [9] ? Наиболее простым, наиболее
циничным ответом было бы признать, с грустью и
чувством стыда, что догматическое сознание
верующих ослабело, и они больше не были в
состоянии с ясностью распознавать истинное от
ложного, ложное их больше не возмущало, и они все
с большей легкостью примирялись с ошибочным,
которое, по мере того, как их собственное чувство
Бога и Истины притуплялось, становилось в их
глазах все более относительным... Согласиться с
таким взглядом на вещи значило бы отрицать
присутствие и постоянное действие Духа Божия в
Церкви, — значило бы отрицать Церковь.
Митрополиту Антонию
представляется более верным другое объяснение,
которое, как мне кажется, выражает одновременно и
историческую мудрость Православия, и
догматическую мудрость Церкви: Церковь никогда
не сосредотачивала свое внимание единственно на
зле, на ошибке; с ужасом указывая на ошибку и на
зло, она всегда была очень чутка к той доле
Откровенной Истины, которая продолжала
оставаться в учении или практике тех, кто от нее
отделялся: Свет во тьме светит, и тьма не объяла
его (Ин. 1,5; двойной смысл греческого слова — не
приняла и не заглушила его). И Церковь имела
попечение не только о чистоте своего учения или
христианской жизни, но и о спасении своих
заблудших детей. Кто-то из духовных писателей
даже мог сказать, что в тот момент, когда самый
злостный еретик вслух читает своему стаду
заблудших овец Евангелие, он провозглашает слово
Божие и пребывает в Истине...
И Православие с
бескомпромиссной строгостью относилось к первым
ересям, ибо они отвергали самые основы веры:
Божество Христа, Его человечество, отрицая и
свидетельство Божие, и тайну нашего спасения. Но
каждая последующая ересь сохраняла, унося его с
собой, православное содержание все более полное,
все более способное совершать спасение
догматически и духовно обедненных общин; и
Церковь, различая присутствие доброго семени
среди плевелов, относилась к этим блуждающим
общинам все с большим пониманием. Нельзя
приравнивать, ставить на одну доску заблуждения
римокатоликов или протестантов и заблуждения
гностиков, ариан или манихеев.
В ранней духовной
литературе и в житиях святых мы находим
свидетельства хотя и спорные со
строго-исторической точки зрения, однако
указывающие нам на то, как Церковь относилась к
вещам; вот два образца, взятые из церковного
предания.
Один человек, по
неведению крещенный священником-еретиком,
обратился потом за крещением к православному
епископу; чтобы не ошибиться, епископ призвал
еретического священника — удостовериться, что
именно он совершал крещение. Увидев его,
пришедший за крещением воскликнул: "О нет! Этот
человек меня не крестил! Меня крестил лучезарный
ангел, а этого, пока меня крестили, два беса
держали в углу церкви, связанным".
И другой рассказ:
священник святой жизни, но мало сведущий, был
увлечен в какую-то современную ему ересь; дьякон
же его оставался верным истинной вере. Он
смущался, что такой благочестивый и чистый
человек живет в заблуждении; и после многих
колебаний сказал об этом священнику. "Как же
это возможно! — воскликнул священник. — Каждый
раз, как я совершаю литургию, мне сослужат два
ангела: они же не стали бы служить с еретиком! Вот,
я их спрошу". И на другой день, совершив
освящение Даров, священник остановил службу и
спросил ангелов, правда ли, что он заблуждается.
"Да", — сказали ангелы. — "Но почему же вы
мне об этом раньше не сказали, как же вы меня
оставили быть еретиком?" — "Господь нам
велел подождать, пока твой дьякон, по любви
Божией и по любви к тебе, не скажет тебе об этом;
если бы он тебе не сказал, мы бы это сделали". —