Страница 53 из 60
и общиной, между членами Церкви. В этом смысле
есть разница между христианским Западом и
Востоком. На Западе духовенство уже столетиями
представляет собой умственную элиту; это люди,
которых специально богословски образовывают,
люди, которые обладают теоретическим,
философско-богословским опытом и знанием, редко
встречающимися среди верующих. У нас подход к
священнику совершенно другой; мы не ожидаем от
него, что он в общине самый образованный, самый
ученый человек. Мы ожидаем от него, что это
человек живой веры, с непосредственным, живым
опытом Бога, с состраданием к людям, с пониманием
житейских проблем; он — человек среди нас, только
особого рода человек. И я думаю, что я могу это
изъяснить примером.
В детстве я воспитывался
на Востоке, на границе азиатской степи; и одно из
моих ярких воспоминаний, это такая картина:
бесконечная равнина, бездонное небо; и между
этими двумя бесконечностями, как бы охваченный
ими, стоит человек, пастух, и вокруг него —
небольшое стадо овец. И когда смотришь на них,
делается ясно, что и пастух, и овцы бесконечно
малы на лице этой земли или под этим небом; они
такие хрупкие, они такие уязвимые; а вместе с
этим, между пастухом и овцами громадная разница.
Овцы пасутся, они не думают о себе и, конечно, не
думают друг о друге; они переходят от пастбища к
пастбищу, ища зеленой травы, и только. Пастух же
стоит над ними, как страж; он их защитник; он их
жалеет; он их охраняет, он их любит, они ему —
свои. Весь опыт его жизни и жизни ряда поколений
воплощен в его заботе и жалости, в желании спасти
этих овец от волка, от страха, от несчастья.
И вот так мы
рассматриваем и священника. Это человек, о
котором нельзя сказать, что он не похож на нас; он
такой же человек, хрупкий, слабый; у него могут
быть свои проблемы, свои внутренние борения. Но
это человек, который почему-то узнал, познал Бога
лично, был поражен этим опытом приближения Бога,
почувствовал, что если Бог таков, если Бог полон
любви, полон заботы о людях, то и он должен свою
жизнь отдать для этих людей и посвятить ее этим
людям, каковы бы они ни были — умные они или глупые,
привлекательные или нет, грешные или праведные — без всякого
разбора; они — Божии, они Богом любимые, Ему родные. И весь
опыт тысячелетий любви, тысячелетий понимания
духовных путей, человеческих падений и
человеческих взлетов — в руках этого священника,
который всю жизнь хочет посвятить тому, чтобы
каждый человек, который около него, приобщился к
этому чуду познания Бога, к этой радости
бесконечной, ни с чем не схожей...
Мне вспоминается один
молодой человек. Дело было в Париже; он шел как-то
ночью по городу и, переходя через мост, вдруг
почувствовал, что Бог стал непостижимо близок
ему; и на этом мосту он поклонился до земли и
сказал: Господи! Если для Твоей победы нужно,
чтобы я погиб — пусть я погибну, но чтобы Твоя
слава воссияла на земле... Вот отношение
священника и верующего человека к Богу; и это
чувство, это сознание переливается и на его
отношение к людям: раз Бог так возлюбил Свою
тварь, что Свою жизнь за нее отдал, то, конечно, и
священник должен ее отдать без остатка. И когда я
говорю отдать, я совсем не хочу сказать умереть,
а— жить, жить изо дня в день, из часа в час, все
время, всеми силами ума, и сердца, и воли, и тела
для того, чтобы это осуществилось: чтобы хоть
один человек мог вдруг почувствовать близость
Бога, Ему поклониться, Его полюбить, и свою жизнь,
в свою очередь, отдать, чтобы другие возликовали этой
радостью.
Это тоже на Западе редко
встречается, потому что жизнь священника, подход
священника — учительский, умственный. Это
тождество между овцой и пастухом, между
человеком спасаемым и тем, который кричит ему:
"Я знаю путь — только послушай" — в какой-то
мере было утрачено. Я говорю "в какой-то
мере", потому что есть на Западе дивные
пастыри; но в целом такое отношение к пастырству
западные люди находят в Православии с
изумлением.
Дальше я хочу продолжить
анализ различий между православным Востоком и
католическим и протестантским Западом, в
результате которых Запад заинтересовался
Православием. И я хочу сказать нечто о нашем
отношении к жизни в отличие от западного. В
настоящее время и уже довольно давно на Западе
центральное устремление — это устремление к
тому, чтобы человек мог жить свободно, творчески,
плодотворно, но очень лично; сознание блага
страны, сознание целостности и
последовательности исторического процесса
очень ослаблены. И то, что поражает западных
людей в нас, русских, и в частности, в
православном подходе к жизни, это
целеустремленность и сознание, что жить без
смысла — нельзя; что можно жить только ради
чего-то и направляя все свое усилие, весь упор
своей жизни куда-то.
Впервые это мне стало
совершенно ясно, когда я встретился с Евангелием
и вдруг обнаружил, что ключ всей жизни — в Боге;
что можно строить жизнь только вместе с Богом и
что Бог так просторен, так глубок, что Его пути
превосходят всякое наше понимание и требуют от
нас, чтобы мы себя как бы переросли. Просто жить
человеческими, добрыми отношениями, просто
строить общество, в котором человеку жить
неплохо или даже хорошо — недостаточно; надо
жить так, чтобы град человеческий стал градом
Божиим, чтобы человеческий град вырос в такую
меру, что первым
его гражданином мог бы быть Богочеловек Иисус
Христос, то есть Бог, ставший человеком, и чтобы в
человеческом граде было бы достаточно простора
для Самого Бога.
Второй намек на
необходимость и на значимость смысла жизни я
получил из нескольких слов моего отца. Я как-то
вернулся после летного отдыха домой; отец меня
встретил с выражением какой-то тревоги. “Что с
тобой?” — спросил я. — “А я все боялся в течение
твоего отсутствия, что с тобой случится что-то
неладное”. Я улыбнулся: “Неужели ты боялся, что я сломаю ногу
или сверну шею?” — “Нет, — ответил он мне тихо,
спокойно, твердо, с большой любовью, но
беспощадно, — это было бы не так важно; я боялся,
как бы ты не потерял цельность души". И он
прибавил: “Запомни на всю жизнь: живешь ты или не
живешь — не важно не только для других, но должно
быть не важно и для тебя; единственное что важно,
это — ради чего ты живешь и ради чего ты готов
умереть”.
И это я запомнил; и это так
совпадает с православным сознанием, и это один из
вкладов, который мы, русские, можем сделать в
жизнь того Запада, который нас принял с большой
любовью, дал нам возможность жить, расти, творить,
приобретать знания, стать полезными гражданами
вселенной; но который требует, чтобы кто-то его
окликнул, чтобы кто-то ему сказал, что жить для
себя — нельзя; жить для ближнего, если он только
земное существо, — мало. Надо видеть в ближнем
человека такого масштаба, который ему позволит
уместиться и расцвести только в Божием граде; не
только в видимой Церкви — этого мало, а в том
Царстве Божием, где Бог и человек будут едины и
где все масштабы будут сверхчеловеческие, Божии.
И вот, не так давно мне был
поставлен вопрос: а почему, собственно, мы должны
что-то давать Западу? Почему мы должны разделить
с Западом самые богатые, самые сокровенные наши
мечты? Ответ: из одной благодарности, из любви.
Если мы сознаем себя членами человечества, если
мы не потеряли русское сознание всечеловека,
если мы не потеряли сознание того, что смысл
жизни должен охватить весь мир и что пока это не
произошло, смысл не достигнут, не выражен, то мы
должны давать. В этом все содержание нашей
христианской веры. Перед Своей смертью Спаситель
Христос сказал Своим ученикам: Никто Моей жизни
у Меня не отнимает: Я ее свободно отдаю (Ин. 10,18).
И так должен думать, и так должен поступать
каждый православный христианин. Отдавать свою
жизнь вовсе не значит обязательно умереть;
отдавать свою жизнь — это значит посвятить все
свои мысли, все богатство своего сердца, всю свою
крепость тому, чтобы дать другому то, что ты сам
считаешь самым драгоценным в твоем опыте, сердце,
уме и жизни.
И в этом смысле
христианин не может поступать иначе, чем как
человек, который дает: отдает себя, отдает свой
ум, отдает свое знание, отдает свои силы — все
отдает до конца. А у нас есть к тому же еще и
основание давать, потому что мы получили очень
многое. Было время, когда мои родители и я были
совершенно обездоленные: негде было жить, нечего