Страница 59 из 60
И третье, что я обнаружил, это что Божия
любовь ни перед чем не останавливается, что Бог
по любви к нам, принимая в учет, что мы не можем
взлететь “во области заочны”, как говорит
Пушкин, то есть подняться до Него, может снизойти
к нам, стать человеком, разделить с нами всю нашу
судьбу, включая ужас Богооставленности, потери
Бога, умереть от этого — только не отвернуться от
нас и не разлучиться. И вот на этих трех понятиях,
я думаю, построено мое мироощущение. Я не сказал
ничего о Воскресении, потому что мой первичный
опыт живого Христа был опытом воскресшего
Христа, и в этом опыте содержится уверенность,
что все остальное — истина.
Но Ваша жизнь в
Церкви, церковная жизнь не началась еще с этого
момента?
Нет; я стал приглядываться — и
приглядывался довольно долго: с годик-другой — к
тому, что представляют собой христианские
общины. Естественно, я был связан кровно с
Православием и с русским Православием. Но я
больше общался (жизненно, по школе, по всей
обстановке) с инославными. И влечения к инославию
у меня не было. Мне казалось, что инославие мне
чуждо, что оно формально, что оно холодно, что оно
нереально. И придя в Православную Церковь, я
вдруг почувствовал, что тональность этой Церкви
— евангельская; Евангелие и Православная
Церковь настолько созвучны, что они представляют
собой одно и то же. Я говорю не о людях, я не говорю
о богослужении, я не говорю об иконах и
архитектуре, но о целокупности всего этого. Я
почувствовал, что да, будучи в Церкви, я нахожусь в той
потрясающей обстановке, о которой я вычитал и
которую пережил в Евангелии. И вот тут начался
церковный путь.
Но до этого,
насколько я знаю. Вы еще работали некоторое время
врачом?
Ну, то, что я описывал, происходило,
когда мне было семнадцать лет. Тогда я думал о
более величественных вещах: я думал уйти в
пустыню, стать святым — о многом думал. А потом
оказалось, что пустыни-то далеко, и их мало
осталось, а у меня денег, чтобы выехать из Парижа,
не было. Поэтому о пустыне мне пришлось забыть; и
поговорив с отцом, с матерью, несмотря на то, что
учиться надо было долго, и, конечно, это
накладывало большую тяжесть на родителей, было
решено, что я пойду на медицинский. Потому, что я
думал (как и мой отец), что, став врачом, смогу
осуществить одновременно настоящую
христианскую жизнь, отдать всю жизнь на служение
людям — заботливое, конкретное, без фантазий — и
одновременно удовлетворить свой очень живой
интерес к науке. Потому что врач должен быть
научно хорошо образован, и вместе с этим он может
превратить все это научное знание в реальную,
воплощенную любовь. Я думал к тому же, что, став
врачом, я мог бы уехать в какую-нибудь отдаленную
провинцию Франции, где есть скопление русских
православных людей, по бедности — без церкви, и
что я мог бы
в свое время стать священником и врачом. Но это,
как все гениальные мысли, не осуществилось.
Ваш интерес к
науке не вступал в какое-то противоречие с Вашим
начинающимся и уже установленным христианским
миропониманием?
Знаете, нет; каким-то образом я прошел
мимо этой проблематики, потому что я сначала
встретил в живом личном опыте Живого Бога. И Его
существование, Его личность, Его учение не могло
подвергаться никакому сомнению, потому что оно
не было ни унаследованным, ни вычитанным. Это
было моим. И
когда я поступил на естественный факультет
университета, то для меня видение мира стало
раскрываться как часть богословия, то есть дел
Божиих в творении, Я был совершенно изумлен, я
захлебывался и тем, что я нашел в Евангелии, и тем,
как физика, химия,
биология раскрывали передо мной глубины
тварного мира. Одновременно я впервые начал
читать Достоевского. И все это вместе взятое меня
привело в какое-то "безумное" состояние
восторга и вдохновения.
Но в то же самое
время Вы должны были жить чисто реальной жизнью;
это было все еще во Франции?
Это было во Франции; и реальная жизнь
заключалась в том, что до университета надо было
идти пешком два часа, что после университета я
четыре часа работал, потому что надо было
существовать; с этим было связано то, что есть
можно было один раз в день, а когда надо было
покупать книги, то, может быть, один раз в три
дня... Все это, когда вам
восемнадцать-девятнадцать лет, очень просто,
море по колено.
И после этого
каким образом создалось такое положение, что Вы
начали думать, как переехать в Англию? Или это
осуществилось каким-то образом совершенно вне
Вас?
Знаете, я никогда не думал переехать в
Англию; Англия мне была совершенно чужда. Когда я
был в средней школе, мне надо было выбрать между
немецким и английским языками, и я сказал маме: ни
в каком случае я не хочу учить английский язык, —
такой безобразный язык, мне совершенно не
нравится... Кроме того, так как я учился один год в
Австрии и уже знал немецкий язык, я сразу увидел
выгоду, что я мог по меньшей мере год-другой очень
мало учиться и получать хорошие отметки. В
результате всего этого я английскому не
научился, и в Англию никогда не думал переезжать.
Но после войны меня просили заняться группой
молодежи, которая готовилась на съезд в Англии.
Это был съезд Православно-Англиканского
Содружества святого Албания, первомученика
английского, и святого Сергия Радонежского [4] . Я их обучал элементарным
данным о Православии, и перед их отъездом мне
предложили с ними ехать. Предложили, я бы сказал,
просто с ними прокатиться, потому что
по-английски я не говорил, богословом никогда не
был, ничего я не ожидал от себя, то есть я был
уверен, что я ничего внести не могу в такой съезд,
но пригласили — и пригласили, и я поехал. И я
пленился Англией. Первый раз, когда я вступил на
берег Англии, я вдруг почувствовал, что здесь
жить можно! Меня что-то пленило, и это чувство у
меня не переменилось; я до сих пор радуюсь, когда
возвращаюсь в Англию после побывки "в
Европе", как здесь говорят. На первом съезде я
выступал, я вел семинар, группу о Православии;
причем очень резко, очень высказано, что-де
Православие — это и есть Церковь через большое
"Ц" и что вне Православия — только
ущербленные истины и ущербленная жизнь. После
этого мне предложили приехать сюда лектором и
священником при условии, что я найду себе
заработок. Я сделал попытку; французский
госпиталь в Лондоне мне предложил четыре фунта в
месяц на проезды за целодневную работу; мне
пришлось, конечно, отказаться. Через год какой-то
благодетель этого Албано-Сергиевского
Содружества внес сумму на содержание в течение
двух лет православного священника и лектора. И
мне предложили приехать. До этого были разговоры
о том, что мне надо бы стать священником, и я в
течение трех месяцев служил на приходе в Париже,
а потом переехал сюда. А через полтора года
приходской священник, отец Владимир Феокритов
(замечательный; он был по цельности, по чистоте,
по светлости просто как хрустальная гора) умер
внезапно, и меня назначили настоятелем. На
безрыбье и рак
рыба, некого было назначать. И с тех пор, с января
1949 года я в Англии, с сентября 1950-го — на этом
приходе. Уже почти 31 год.
И с этого
времени Вы связаны с Успенским собором?
Да, с Успенским собором. Первый раз,
когда я его видел, его размеры так меня ужаснули,
что я взмолился: Господи, сделай, чтобы я никогда
не служил в таком соборе!.. — и через год я уже там
был священником.
Вы следили и
смотрели также и за тем, как понемногу
образовывается, растет и все больше расширяется
Православная Церковь здесь, в Англии. Можно ли
сказать, что это русская Православная
Церковь, или среди православных верующих есть и
англичане?
Знаете, наша община очень сложная.
Когда я приехал тридцать два года назад, была
группа русских людей, выходцев из России,
говорящих по-русски, живущих всем пафосом
русскости во всех отношениях — и церковно, и в
домашнем быту. Но с тех пор, конечно, очень многие
умерли. Они приехали сюда между 1919 и 1923 годами; те,
которые были молоды, стали стариками, а те,
которые не были молоды, давно умерли. Большинство
членов нашего прихода — англоязычны в основе. И,
кроме того, у нас довольно много англичан,
перешедших или из Католической Церкви, или из
Англиканской, или из какой-нибудь другой