Бесы

Именно так должен он был ощущать это; именно так должен был представляться ему его поступок.

Представлялся мне не раз и еще вопрос: почему он именно бежал, то есть бежал ногами, в буквальном смысле, а не просто уехал на лошадях? Я сначала объяснял это пятидесятилетнею непрактичностью и фантастическим уклонением идей под влиянием сильного чувства. Мне казалось, что мысль о подорожной и лошадях (хотя бы и с колокольчиком) должна была представляться ему слишком простою и прозаичною; напротив, пилигримство, хотя бы и с зонтиком, гораздо более красивым и мстительно-любовным. Но ныне, когда всё уже кончилось, я полагаю, что всё это тогда совершилось гораздо проще: во-первых, он побоялся брать лошадей, потому что Варвара Петровна могла проведать и задержать его силой, что наверно и исполнила бы, а он наверно бы подчинился и - прощай тогда великая идея навеки. Во-вторых, чтобы взять подорожную, надо было по крайней мере знать, куда едешь. Но именно знать об этом и составляло самое главное страдание его в ту минуту: назвать и назначить место он ни за что не мог. Ибо, решись он на какой-нибудь город, и вмиг предприятие его стало бы в собственных его глазах и нелепым и невозможным; он это очень предчувствовал. Ну что будет он делать в таком именно городе и почему не в другом? Искать ce marchand?3 Но какого marchand? Тут опять выскакивал этот второй, и уже самый страшный вопрос.

В сущности, не было для него ничего страшнее, чем ce marchand, которого он так вдруг сломя голову пустился отыскивать и которого, уж разумеется, всего более боялся отыскать в самом деле. Нет, уж лучше просто большая дорога, так просто выйти на нее и пойти и ни о чем не думать, пока только можно не думать. Большая дорога - это есть нечто длинное-длинное, чему не видно конца, - точно жизнь человеческая, точно мечта человеческая. В большой дороге заключается идея; а в подорожной какая идея? В подорожной конец идеи... Vive la grande route,4 а там что бог даст.

После внезапного и неожиданного свидания с Лизой, которое я уже описал, пустился он еще в большем самозабвении далее. Большая дорога проходила в полуверсте от Скворешников, и - странно - он даже и не приметил сначала, как вступил на нее. Основательно рассуждать или хоть отчетливо сознавать было для него в ту минуту невыносимо. Мелкий дождь то переставал, то опять начинался; но он не замечал и дождя. Не заметил тоже, как закинул себе сак за плечо и как от этого стало ему легче идти. Должно быть, он прошел так версту или полторы, когда вдруг остановился и осмотрелся. Старая, черная и изрытая колеями дорога тянулась пред ним бесконечною нитью, усаженная своими ветлами; направо - голое место, давным-давно сжатые нивы; налево - кусты, а далее за ними лесок. И вдали - вдали едва приметная линия уходящей вкось железной дороги и на ней дымок какого-то поезда; но звуков уже не было слышно. Степан Трофимович немного оробел, но лишь на мгновение. Беспредметно вздохнул он, поставил свой сак подле ветлы и присел отдохнуть. Делая движение садясь, он ощутил в себе озноб и закутался в плед; заметив тут же и дождь, распустил над собою зонтик. Довольно долго сидел он так, изредка шамкая губами и крепко сжав в руке ручку зонтика. Разные образы лихорадочной вереницей неслись пред ним, быстро сменяясь в его уме. "Lise, Lise, - думал он, - а с нею ce Maurice...5 Странные люди...

Но что же это за странный был там пожар, и про что они говорили, и какие убитые?.. Мне кажется, Stasie еще ничего не успела узнать и еще ждет меня с кофеем... В карты? Разве я проигрывал в карты людей? Гм... у нас на Руси, во время так называемого крепостного права... Ах боже мой, а Федька?".

Он весь встрепенулся в испуге и осмотрелся кругом: "Ну что, если где-нибудь тут за кустом сидит этот Федька; ведь, говорят, у него где-то тут целая шайка разбойников на большой дороге? О боже, я тогда... Я тогда скажу ему всю правду, что я виноват... и что я десять лет страдал за него, более чем он там в солдатах, и... и я ему отдам портмоне. Гм, j'ai en tout quarante roubles; il prendra les roubles et il me tuera tout de mme".6

От страху он неизвестно почему закрыл зонтик и положил его подле себя. Вдали, по дороге от города, показалась какая-то телега; он с беспокойством начал всматриваться:

"Grce Dieu7 это телега, и - едет шагом; это не может быть опасно. Эти здешние заморенные лошаденки... Я всегда говорил о породе... Это Петр Ильич, впрочем, говорил в клубе про породу, а я его тогда обремизил, et puis,8 но что там сзади и... кажется, баба в телеге. Баба и мужик - cela commence tre rassurant.9 Баба сзади, а мужик впереди - c'est trs rassurant.10 Сзади у них к телеге привязана за рога корова, c'est rassurant au plus haut degr".11

Телега поровнялась, довольно прочная и порядочная мужицкая телега. Баба сидела на туго набитом мешке, а мужик на облучке, свесив сбоку ноги в сторону Степана Трофимовича. Сзади в самом деле плелась рыжая корова, привязанная за рога. Мужик и баба выпуча глаза смотрели на Степана Трофимовича, а Степан Трофимович так же точно смотрел на них, но когда уже пропустил их мимо себя шагов на двадцать, вдруг торопливо встал и пошел догонять. В соседстве телеги ему, естественно, показалось благонадежнее, но, догнав ее, он тотчас же опять забыл обо всем и опять погрузился в свои обрывки мыслей и представлений. Он шагал и, уж конечно, не подозревал, что для мужика и бабы он, в этот миг, составляет самый загадочный и любопытный предмет, какой только можно встретить на большой дороге.

- Вы то есть из каких будете, коли не будет неучтиво спросить? - не вытерпела наконец бабенка, когда Степан Трофимович вдруг, в рассеянности, посмотрел на нее. Бабенка была лет двадцати семи, плотная, чернобровая и румяная, с ласково улыбающимися красными губами, из-под которых сверкали белые ровные зубы.

- Вы... вы ко мне обращаетесь? - с прискорбным удивлением пробормотал Степан Трофимович.

- Из купцов, надо-ть быть, - самоуверенно проговорил мужик. Это был рослый мужичина лет сорока, с широким и неглупым лицом и с рыжеватою окладистою бородой.

- Нет, я не то что купец, я... я... moi c'est autre chose,12 - кое-как отпарировал Степан Трофимович и на всякий случай на капельку приотстал до задка телеги, так что пошел уже рядом с коровой.

- Из господ, надо-ть быть, - решил мужик, услышав нерусские слова, и дернул лошаденку.

- То-то мы и смотрим на вас, точно вы на прогулку вышли? - залюбопытствовала опять бабенка.

- Это... это вы меня спрашиваете?

- Иностранцы заезжие по чугунке иной приезжают, словно не по здешнему месту у вас сапоги такие...

- Сапог военный, - самодовольно и значительно вставил мужик.

- Нет, я не то чтобы военный, я...

"Любопытная какая бабенка, - злился про себя Степан Трофимович, - и как они меня рассматривают... mais, enfin...13 Одним словом, странно, что я точно виноват пред ними, а я ничего не виноват пред ними".

Бабенка пошепталась с мужиком.

- Коли вам не обидно, мы, пожалуй, вас подвезем, если только приятно станет.

Степан Трофимович вдруг спохватился.

- Да, да, мои друзья, я с большим удовольствием, потому что очень устал, только как я тут влезу?

"Как это удивительно, - подумал он про себя, - что я так долго шел рядом с этою коровой и мне не пришло в голову попроситься к ним сесть... Эта действительная жизнь имеет в себе нечто весьма характерное...".

Мужик, однако, всё еще не останавливал лошадь.

- Да вам куда будет? - осведомился он с некоторою недоверчивостью.

Степан Трофимович не вдруг понял.

- До Хатова, надо-ть быть?

- К Хатову? Нет, не то чтобы к Хатову... И я не совсем знаком; хотя слышал.

- Село Хатово, село, девять верст отселева.

- Село? C'est charmant,14 то-то я как будто бы слышал...

Степан Трофимович всё шел, а его всё еще не сажали. Гениальная догадка мелькнула в его голове:

- Вы, может быть, думаете, что я... Со мной паспорт и я - профессор, то есть, если хотите, учитель... но главный. Я главный учитель. Oui, c'est comme a qu'on peut traduire.15 Я бы очень хотел сесть, и я вам куплю... я вам за это куплю полштофа вина.

- Полтинник с вас, сударь, дорога тяжелая.

- А то нам уж оченно обидно будет, - вставила бабенка.