Бесы

- Полтинник? Ну хорошо, полтинник. C'est encore mieux, j'ai en tout quarante roubles, mais...16

Мужик остановил, и Степана Трофимовича общими усилиями втащили и усадили в телегу, рядом с бабой, на мешок. Вихрь мыслей не покидал его. Порой он сам ощущал про себя, что как-то ужасно рассеян и думает совсем не о том, о чем надо, и дивился тому. Это сознание в болезненной слабости ума мгновениями становилось ему очень тяжело и даже обидно.

- Это... это как же сзади корова? - спросил он вдруг сам бабенку.

- Чтой-то вы, господин, точно не видывали, - рассмеялась баба.

- В городе купили, - ввязался мужик, - своя скотина, поди ты, еще с весны передохла; мор. У нас кругом все попадали, все, половины не осталось, хошь взвой.

И он опять стегнул завязшую в колее лошаденку.

- Да, это бывает у нас на Руси... и вообще мы, русские... ну да, бывает, - не докончил Степан Трофимович.

- Вы коль учителем, то вам что же в Хатове? Али дальше куда?

- Я... то есть я не то чтобы дальше куда... C'est--dire,17 я к одному купцу.

- В Спасов, надо-ть быть?

- Да, да, именно в Спасов. Это, впрочем, всё равно.

- Вы коли в Спасов, да пешком, так в ваших сапожках недельку бы шли, - засмеялась бабенка.

- Так, так, и это всё равно, mes amis,18 всё равно, - нетерпеливо оборвал Степан Трофимович.

"Ужасно любопытный народ; бабенка, впрочем, лучше его говорит, и я замечаю, что с девятнадцатого февраля у них слог несколько переменился, и... и какое дело, в Спасов я или не в Спасов? Впрочем, я им заплачу, так чего же они пристают".

- Коли в Спасов, так на праходе, - не отставал мужик.

- Это как есть так, - ввернула бабенка с одушевлением, - потому, коли на лошадях по берегу, - верст тридцать крюку будет.

- Сорок будет.

- К завтраму к двум часам как раз в Устьеве праход застанете, - скрепила бабенка. Но Степан Трофимович упорно замолчал. Замолчали и вопрошатели. Мужик подергивал лошаденку; баба изредка и коротко перекидывалась с ним замечаниями. Степан Трофимович задремал. Он ужасно удивился, когда баба, смеясь, растолкала его и он увидел себя в довольно большой деревне у подъезда одной избы в три окна.

- Задремали, господин?

- Что это? Где это я? Ах, ну! Ну... всё равно, - вздохнул Степан Трофимович и слез с телеги.

Он грустно осмотрелся; странным и ужасно чем-то чуждым показался ему деревенский вид.

- А полтинник-то, я и забыл! - обратился он к мужику с каким-то не в меру торопливым жестом; он, видимо, уже боялся расстаться с ними.

- В комнате рассчитаетесь, пожалуйте, - приглашал мужик.

- Тут хорошо, - ободряла бабенка.

Степан Трофимович ступил на шаткое крылечко.

"Да как же это возможно", - прошептал он в глубоком и пугливом недоумении, однако вошел в избу. "Elle la voulu",19 - вонзилось что-то в его сердце, и он опять вдруг забыл обо всем, даже о том, что вошел в избу.

Это была светлая, довольно чистая крестьянская изба в три окна и в две комнаты; и не то что постоялый двор, а так приезжая изба, в которой по старой привычке останавливались знакомые проезжие. Степан Трофимович, не конфузясь, прошел в передний угол, забыл поздороваться, уселся и задумался. Между тем чрезвычайно приятное ощущение тепла после трехчасовой сырости на дороге вдруг разлилось по его телу. Даже самый озноб, коротко и отрывисто забегавший по спине его, как это всегда бывает в лихорадке с особенно нервными людьми, при внезапном переходе с холода в тепло, стал ему вдруг как-то странно приятен. Он поднял голову, и сладостный запах горячих блинов, над которыми старалась у печки хозяйка, защекотал его обоняние. Улыбаясь ребячьею улыбкой, он потянулся к хозяйке и вдруг залепетал:

- Это что ж? Это блины? Mais... c'est charmant.20

- Не пожелаете ли, господин, - тотчас же и вежливо предложила хозяйка.

- Пожелаю, именно пожелаю, и... я бы вас попросил еще чаю, - оживился Степан Трофимович.

- Самоварчик поставить? Это с большим нашим удовольствием.

На большой тарелке с крупными синими узорами явились блины - известные крестьянские, тонкие, полупшеничные, облитые горячим свежим маслом, вкуснейшие блины. Степан Трофимович с наслаждением попробовал.

- Как жирно и как это вкусно! И если бы только возможно un doigt d'eau de vie.21

- Уж не водочки ли, господин, пожелали?

- Именно, именно, немножко, un tout petit rien.22

- На пять копеек, значит?

- На пять - на пять - на пять - на пять, un tout petit rien, - с блаженною улыбочкой поддакивал Степан Трофимович.

Попросите простолюдина что-нибудь для вас сделать, и он вам, если может и хочет, услужит старательно и радушно; но попросите его сходить за водочкой - и обыкновенное спокойное радушие переходит вдруг в какую-то торопливую, радостную услужливость, почти в родственную о вас заботливость. Идущий за водкой, - хотя будете пить только вы, а не он, и он знает это заранее, - всё равно ощущает как бы некоторую часть вашего будущего удовлетворения... Не больше как через три-четыре минуты (кабак был в двух шагах) очутилась пред Степаном Трофимовичем на столе косушка и большая зеленоватая рюмка.

- И это всё мне! - удивился он чрезвычайно. - У меня всегда была водка, но я никогда не знал, что так много на пять копеек.

Он налил рюмку, встал и с некоторою торжественностью перешел через комнату в другой угол, где поместилась его спутница на мешке, чернобровая бабенка, так надоедавшая ему дорогой расспросами. Бабенка законфузилась и стала было отнекиваться, но, высказав всё предписанное приличием, под конец встала, выпила учтиво, в три хлебка, как пьют женщины, и, изобразив чрезвычайное страдание в лице, отдала рюмку и поклонилась Степану Трофимовичу. Он с важностию отдал поклон и воротился за стол даже с гордым видом.

Всё это совершалось в нем по какому-то вдохновению: он и сам, еще за секунду, не знал, что пойдет потчевать бабенку.

"Я в совершенстве, в совершенстве умею обращаться с народом, и я это им всегда говорил", - самодовольно подумал он, наливая себе оставшееся вино из косушки; хотя вышло менее рюмки, но вино живительно согрело его и немного даже бросилось в голову.

"Je suis malade tout fait, mais ce n'est pas trop mauvais d'tre malade".23

- Не пожелаете ли приобрести? - раздался подле него тихий женский голос.

Он поднял глаза и, к удивлению, увидел пред собою одну даму - une dame et elle en avait l'air24 - лет уже за тридцать, очень скромную на вид, одетую по-городскому, в темненькое платье и с большим серым платком на плечах. В лице ее было нечто очень приветливое, немедленно понравившееся Степану Трофимовичу. Она только что сейчас воротилась в избу, в которой оставались ее вещи на лавке, подле самого того места, которое занял Степан Трофимович, - между прочим, портфель, на который, он помнил это, войдя, посмотрел с любопытством, и не очень большой клеенчатый мешок. Из этого-то мешка она вынула две красиво переплетенные книжки с вытесненными крестами на переплетах и поднесла их к Степану Трофимовичу.

- Eh... mais je crois que c'est l'Evangile;25 с величайшим удовольствием... А, я теперь понимаю... Vous tes ce qu'on appelle26 книгоноша; я читал неоднократно... Полтинник?

- По тридцати пяти копеек, - ответила книгоноша.

- С величайшим удовольствием. Je n'ai rien contre l'Evangile, et...27 Я давно уже хотел перечитать...

У него мелькнуло в ту минуту, что он не читал Евангелия по крайней мере лет тридцать и только разве лет семь назад припомнил из него капельку лишь по Ренановой книге "Vie de Jsus".28 Так как у него мелочи не было, то он и вытащил свои четыре десятирублевые билета - всё, что у него было. Хозяйка взялась разменять, и тут только он заметил, всмотревшись, что в избу набралось довольно народу и что все давно уже наблюдают его и, кажется, о нем говорят. Толковали тоже и о городском пожаре, более всех хозяин телеги с коровой, так как он только что вернулся из города. Говорили про поджог, про шпигулинских.

"Ведь вот ничего он не говорил со мной про пожар, когда вез меня, а обо всем говорил", - подумалось что-то Степану Трофимовичу.

- Батюшка, Степан Трофимович, вас ли я, сударь, вижу? Вот уж и не чаял совсем!.. Али не признали? - воскликнул один пожилой малый, с виду вроде старинного дворового, с бритою бородой и одетый в шинель с длинным откидным воротником.

Степан Трофимович испугался, услыхав свое имя.

- Извините, - пробормотал он, - я вас не совсем припоминаю...

- Запамятовали! Да ведь я Анисим, Анисим Иванов. Я у покойного господина Гаганова на службе состоял и вас, сударь, сколько раз с Варварой Петровной у покойницы Авдотьи Сергевны видывал. Я к вам от нее с книжками хаживал и конфеты вам петербургские от нее два раза приносил...