Страница 30 из 133
Методы, “которые Вавилон использует по отношению к своим подданным”, — это методы, “которые люди используют по отношению к диким животным: он скачет на звере”. “С помощью абсолютной власти он приводит своих подданных к абсолютному подчинению”, к безоговорочной вере. Это путь всех человеческих правительств. Здесь, как кажется, обсуждается нечто гораздо более широкое, чем папизм. Но альтернатива, которую Дьюри ожидает от “Града Божиего”, менее ясна. Он призывает ввести лучшее образование, чтобы построить “духовный Иерусалим”, положить конец “тарабарщине университетов” и установить суды справедливости. Это не слишком приближает нас к Иерусалиму[455]. “Под Вавилоном, — фыркал роялистский пастор, — подразумеваются король и его дети, знатные и дворяне, служители Евангелия Иисуса Христа и вообще христиане всех видов”[456].
Во время дебатов в Петни 1647 г. Оливер Кромвель использовал двусмысленность понятия "Вавилон", когда пытался восстановить единство в армии. Сексби сказал: “Я думаю, мы тут вроде бы стараемся излечить Вавилон, в то время как он не желает [излечиться]” (Иер. 51.9), явно имея в виду монархию. Кромвель в ответ отверг предположение, что он и его генералы “вроде бы стараются излечить Вавилон”. Но есть монархия и монархия: слово "Вавилон" помогло ему избежать точности[457].
После отмены монархии Джон Оуэн видел Вавилон в международном политическом аспекте. “Антихристова тирания приходит к концу”. Не беспокойтесь об интересах Англии, говорил он членам парламента, “но смотрите, что соответствует интересам Христа”. “Вавилон падет” — это его отправной пункт. Но опятьтаки он менее определенен относительно того, в чем же заключаются “интересы Христа”[458]. В 1650 г. Айзек Пеннингтон описывал Вавилон как город, очень похожий на Лондон[459]. Более крайние радикалы указывали более точные черты. Джон Роджерс связывал “вавилонское и нормандское иго”, “нормандское железное иго продажных юристов” и “вавилонское бронзовое иго десятин”[460]. Уильям Эрбери, который характеризовал себя как “человека пустыни”, также был “человеком в Вавилоне”, где “не строятся храмы”[461]. Манифест Веннера “Поднятое знамя” (1657) обещал, что и святые как святые, и люди как люди получат пользу от “избавления истинной церкви из вавилонского плена и всех беспорядков”[462]. Мы все еще должны спросить: где и что такое был Вавилон? В обвинении Ричарда Блума в 1660 г. содержался следующий пункт: “Они хотели уничтожить Вавилон; но в понятие Вавилона они включали все власти и гражданское правительство, все богатство и величие. Они затеяли ссору с этим вавилонским золотом”[463].
Многозначность слов "антихрист", "Вавилон", "Египет" помогала сохранять единство среди сторонников парламента в первые дни гражданской войны. Но когда дело дошло до послевоенного устройства, простой народ вмешался со своими собственными политическими и социальными идеями. Кодовые слова не могли больше скрыть социальных разногласий. В близком к диггерам памфлете “Свет, воссиявший в Бекингемшире” (5 декабря 1648 г.) прямо заявлялось, что “короли — единственная опора Вавилона”. Богатые люди, лорды, бароны и священнослужители — все “кричат за короля”. Ибо “если честный человек хочет иметь свободу”, “нет иного пути, как только свергнуть королевскую власть”; тогда власть лордов, юристов, священнослужителей, монополистов и корпораций Сити “тоже падет”[464].
Египет также бывал то религиозным, то политическим символом. Уильям Бридж, проповедуя перед парламентскими солдатами-добровольцами в начале гражданской войны, говорил им: “Ныне вы опять исходите из Египта (ибо римское суеверие и эта партия называются Египтом, Содомом, Вавилоном)... к земле обетованной”[465]. Джон Роджерс в 1653 г. несколько преувеличенно описывал Оливера Кромвеля как второго Моисея, “этого великого избавителя своего народа... из дома Египта”[466]. В тот же год один флаг-капитан признавал, что победа над голландцами показала, как Бог “тем самым делает различие между Израилем и египтянами”[467].
Египет был особенно популярной метафорой у радикалов — Уизера, Уильяма Седжвика, Эрбери, Фика, Уинстэнли. Рантер Абизер Коппе говорит о Египте как о “доме плена”, а о Ханаане — как о “земле свободы”[468]. Другие рантеры — Джекоб Ботумли и Джозеф Салмон — также отождествляли Англию с Египтом, Салмон, например, говорил о своем “недавнем путешествии через страну Египетскую”[469]. Квакер Фрэнсис Хоуджил в 1655 г. говорил, обращаясь к своим читателям: “Не щадите никого... омочите мечи ваши в крови Амалика и всех египтян и филистимлян”[470]. Еще более употребительным образом был образ избранного народа, фактически желающего возвратиться в египетское рабство. Бернет рассказывает, что Кромвель в 1648 г. говорил о нескольких офицерах, которые, казалось, стремились возвратиться в Египет, а в 1656 г. — о членах парламента, которые говорили о предполагавшемся короновании Оливера как о возвращении в Египет[471]. Роберт Саут в постреставрационной проповеди иронически замечал: “Израиль не собирался возвратиться в Египет: Египет был возвращен к ним Иеровоамом”. Саут думал, что Кромвель является живой копией Иеровоама, потому что он “дозволял и поощрял всяких подонков и отказывал народу в проповеди” (3 Цар. 13.33-4)[472].
Это был любимый образ Милтона. В 1641 г. он был уверен, что Бог не “заведет нас столь далеко от Египта, чтобы погубить в пустыне, хотя мы и заслуживаем этого”[473]. В том же году он говорил о “египетской тирании” епископов: “не епископы, а египетские надсмотрщики”[474]. И в своей “Защите английского народа” 1651) он предостерегал своих соотечественников, чтобы они после освобождения “от рабства царям египетским” не жаждали прежнего рабства и не “были раздавлены еще худшим игом”[475]. Восстание Буса в 1659 г. он характеризовал как попытку “опять призвать свои египетские оковы”[476]. Его насмешка над агитацией в пользу реставрации монархии, которую он назвал попыткой “выбрать себе командира, чтобы вернуться назад, в Египет”, была уже известной фразой, когда он так настойчиво использовал ее в апреле 1660 г. Среди прочих ее предвосхитил Уизер в 1659 г.:
Они теперь мятежно избирают командира,
Чтоб тот повел их вспять, к оковам, как евреев[477].
В трактате “О христианском учении” Милтон заявлял, что если соблюдение Субботы будет вводиться силой, мы окажемся “перенесенными из одного Египта в другой”[478].
Уильям Седжвик в 1656 г. полагал, что он и его современники “избежали внешнего Египта”, но духовно они все еще в Содоме. Только взимание десятины уверило его, что Кромвель не стремится вспять, к Египту, к союзу с кавалерами[479]. В еще более глубоком мраке 1661 г. он говорил членам парламента: “Вы не вывели нас из Египта в Ханаан, но запутались и связали себя по рукам и ногам египетской тьмою”[480]. Египет, таким образом, стал кодовым словом для обозначения королей или институтов, которые кому-то не нравились: для Сэмюэля Пордеджа в 1682 г. Египтом была Франция, и соответственно герцогиня Портсмутская стала “египетской наложницей”[481] .
II
Исаак Ньютон верил, что нашел ключ к библейским пророчествам в сочинениях Джозефа Мида. Небеса, солнце и луна обозначают королей и правителей, земля — обычных людей, гадес, или ад — низких и наиболее ничтожных из людей”. Ньютон разработал свои собственные “правила для истолкования слов и языка в Писании”. “Жабы”, например, обозначали “идолопоклонников” (Откр. 16.13; ср. пс. 105/104.ЗО)[482]. Питер Стерри, проповедуя на 18-й псалом, извлек уроки для 1649 г.: “Земля часто обозначает простой народ; холмы — властелинов земли”. “Основания, величие и властелины сдвигаются и устраняются этими сотрясениями земли... Те злые духи, которые правят нами как боги мира сего... ясно чувствуют, что основания их царства должны быть потрясены и почти ниспровергнуты”[483]. Исполины 6-й главы Бытия, думал Тиндал, были “могучими людьми и гонителями”[484].
Такими они были и для Баниана столетием позже. Воды потопа представляют “великих и сильных мира сего”, “их наступление, их гнев” — столь же преходящи, как воды потопа. Горы — это “образ высоких и могущественных, которых Бог обычно побуждает к тому, чтобы избавить церковь свою от жара и гнева тирании и гонений”. “Гонения... или наступление исполинов на слуг Божиих — не новое дело”. Ноев ковчег обозначает “отделение от проклятых детей Каина”: первую соборную церковь. Баниан заключал из этого, что не следует “страшиться лиц людей, ни лиц сильных”. “Когда сильные мира сего начинают открывать себя церкви, поддерживая ее, это знак, что воды начинают убывать”. “Когда мы в беде”, мы должны “смотреть там и сям, не покажутся ли вершины гор”. “Людей можно извинить, если они лежат в своих норах в час бури; но когда видны вершины гор, а они не желают открыть свои окна, они действительно достойны порицания”[485]. В предисловии к “Мистеру Бэдмену” (1682) Баниан заявлял, что “злодейство, словно потоп, похоже, готово затопить наш английский мир... Если бы я видел вершины гор поверх его, я подумал бы, что эти воды спадают” [486].