Страница 218 из 239
Об этом было откровение египетскому подвижнику Антонию Великому, который стал как-то смущаться несправедливостями, случающимися в мире, и молиться Богу о том, чтобы ему была открыта причина этого. ему было сказано: "Антоний, не твое дело понимать судьбы Божии, себе внимай".
Вопрос. Можно ли читать Евагрия? Преподобный Варсонофий Великий пишет, что читать можно, но избирательно, а преподобный Иоанн Лествичник отзывается о нем отрицательно. Почему? Если его читать нельзя, то почему его творения есть в "Добротолюбии"?
Ответ. Дело в том, что Евагрий проклят на V Вселенском Соборе как еретик, придерживающийся взглядов Оригена. В "Добротолюбии" приводятся, конечно, отрывки из аскетических сочинений Евагрия, в которых еретических рассуждений нет. Святитель Феофан Затворник, видимо, считал, что можно взять что-то полезное и у еретиков, притом он и эти выдержки несколько переработал, как и все в "Добротолюбии". А вот читать другие сочинения Евагрия я бы все-таки не советовал, нужно относиться к ним осторожно. Что касается меня, то я не одобряю включения в "Добротолюбие" даже и таких отрывков. Может быть, это была ошибка святителя Феофана, не нам судить. Но если человек осужден Церковью, его творения не нужно выставлять для назидания. Тем более я не одобряю А.И. Сидорова, который недавно издал Евагрия. Такие книги можно издавать, наверное, лишь небольшим тиражом, только с научными целями, но в таком случае нужно сопроводить их подобающим богословско-научным комментарием.
С другой стороны, в богословской литературе многие как древние святые отцы, так и современные богословы - ревнители Православия, например архиепископ Аверкий или греческий митрополит Мелетий, приводят некоторые правильные мысли Оригена и не считают это грехом. Ориген был выдающимся ученым и толкователем Священного Писания, мнение его заслуживает внимания не потому, что он сам является авторитетным лицом, а потому, что оно логически обосновано, правильно. В таком смысле мы можем принимать высказывания даже человека, враждебно настроенного к Церкви. Преподобный Иоанн Дамаскин, например, свои диалектические главы первой части книги "Источник знания" заимствовал отчасти у Аристотеля, отчасти у его позднего комментатора, жившего в IV или V веке, Порфирия. Последний являлся ярым язычником, очень резко критиковавшим христианство. Его антихристианские произведения были запрещены Церковью и при изъятии уничтожались, поэтому они дошли до нас только в небольших отрывках. В то же время его философские сочинения изучались в учебных заведениях Византийской империи и использовались учеными последующих времен, в частности Иоанном Дамаскиным. Наверное, таким людям, как преподобный Иоанн Дамаскин, можно читать и еретиков, а таким людям, как мы, лучше их не касаться, чтобы не запутаться.
Вопрос. Святитель Игнатий пишет, что нужно воздавать почтение ближнему как образу Божию в своей душе, невидимо для других. Как это следует понимать?
Ответ. Я думаю, что почитать ближнего невидимо, в душе, означает считать его высшим себя, уважать его и не презирать, но благоговеть перед ним как перед образом Божиим, "Божией иконой". Мы должны относиться ко всякому человеку с тем же благоговением, с каким мы относимся к иконе, на которой изображены святые лики. Ведь насколько возможно в ограниченном существе изобразить Бога, настолько человек Самим Богом изображен в своем существе. Кто научился ближнего почитать, тот его и любит по-настоящему, а если любовь наша соединяется с некоторым презрением, как бы с жалостью к страдающему существу, с какой мы относимся к животным, то такое отношение назвать истинной христианской любовью нельзя. Естественно, что если человек почитает ближнего внутренне, то это будет проявляться и внешне, не в том смысле, что он будет креститься и целовать его, как икону, а в соответствующем этому почтению поведении. Если же кто-то говорит, что внутренне ближнего почитает, а сам его осуждает, притесняет и ругает, то, конечно же, никакого благоговения перед ближним у него в действительности нет.
Вопрос. Как правильно расценить распространенное в мирской жизни желание людей наслаждаться красотами природы, живописью или музыкой: как естественное занятие органов чувств или как извращенное грехом отступление от Богообщения к подобным суррогатам желательной и раздражительной сил души?
Ответ. Во-первых, к природе тоже можно относиться по-разному. Естественно, что всякий нормальный человек любит созерцать ее красоту (хотя есть люди и с извращенным чувством прекрасного, которым нравятся, например, прямоугольные, ровненькие домики новостроек). Но такое отношение может быть и утрировано, допустим, как у японцев, которые любуются цветением вишни. У них - культ, обожествление природы, который возникает из-за языческого к ней отношения. Я не знаю, в чем состоит их традиционная религиозность, но, похоже, в ней есть какой-то элемент пантеизма. (Пантеизм переводится как "всебожие"; пантеисты считают, что Бог не является отдельным абсолютным Существом, но что все существующее и Бог - одно и то же.) Поэтому ко всякому проявлению божества японцы и относятся с восхищением, обоготворяя и природу, и животных и многое другое. Таким образом, даже в любовании природой могут быть излишества.
Что касается живописи и музыки, то это уже не творения Божии, но плод человеческого творчества. Соответственно, здесь не только присутствует любовь к прекрасному, но примешиваются и человеческие страсти. Произведение искусства должно обладать силой чувства, чем больше в нем сила чувства, тем это более выдающееся произведение (конечно, при условии, что оно соответствует эстетическим законам). Если силы чувства не будет, то произведение не будет никому интересно. А какие чувства могут быть у грешного человека? Святитель Игнатий в своей статье "О добре падшего человеческого естества" говорит, что человеческое добро всегда смешано со злом. Людей в том естественном состоянии, в каком их создал Бог, нет, потому что после грехопадения естественные человеческие чувства стали иметь примесь страсти. Святитель Игнатий очень тонко подмечает, что первый человек был создан по образу Божию, а его потомки подобны уже падшему Адаму, как сказано и в Библии. Естественно, что и в произведение искусства, пейзаж ли человек пишет или фотографирует, он пытается вложить какое-то определенное чувство. Индивидуальность проявляется уже в том, что человек, например, фотографируя, выбирает определенные сюжеты и ракурсы, как-то особенно обрабатывает пленку или бумагу, и соответственно примешиваются и его чувства, страсти, грехи и прочее.
Человек, пользуясь внешними средствами, пытается отобразить свои внутренние переживания, найти отклик своему внутреннему состоянию. Я нарочно привел в пример "бесстрастное" на первый взгляд занятие фотографированием, чтобы показать, что на самом деле никакой бесстрастности, а правильнее сказать беспристрастности, в искусстве быть не может. Очевидно, что любым искусством человек занимается не просто из любви к прекрасному, но и для удовлетворения своих страстей.
Что касается классической музыки, то в некоторых ее произведениях страсти видны очень ярко. В музыке Шопена, например, немало уныния. Наверное, в ней есть и другие чувства, но грусть, а говоря православным языком - уныние, доминирует во многих его произведениях. Я не знаток музыки, и поэтому не могу привести много примеров. В живописи разобраться проще: если воин рубит кого-то на части, то понятно, что изображается не кротость. В музыке же все тоньше, искусство это более абстрактное, отвлеченное от конкретных образов, но тем все это и опаснее. Самое главное, что придает характер музыкальному произведению, даже арии или песни - это именно музыка, а не слова, которые могут быть и нейтральными. Мелодия может придать противоположный смысл стихам поэта или дать им иное толкование. Говорю я это в особенности для певчих нашего монастыря. Церковь создала свою культуру, воспитывающую душу человека в определенном направлении. В том числе это и богослужебное пение, музыка которого хотя и создается не с помощью инструментов, а голосом, но ведь все равно является мелодией, это и иконопись, и архитектура, и литература, как святоотеческая, так и богослужебная. Когда мы вынуждены обучаться какому-то абстрактному мастерству, чтобы применить его в церковном искусстве, то у нас всегда есть опасность заразиться присущей ему страстностью: и в музыке, и в живописи.