Страница 2 из 31
Я не оставлю его в живых! Это не младенец, это обменок, урод... Его непременно надо лишить жизни! твердила суеверная Евфросинья и несколько раз снова порывалась погубить Фому.3
Тогда огорченный отец, видя, как сильно ненавидит жена свое родимое детище, решил надолго удалить Фому от нее. Для этого он тайком от жены подыскал на стороне опытную кормилицу и, посвятив ее в семейную тайну, передал ей младенца на воспитание. Женщина, не имея других способов к поддержанию жизни Фомы, принялась питать его мягким хлебом, обмакиваемым в сыту4, и под величайшим секретом сообщала ежедневные сведения о своем вскормленнике доброму родителю...
Прошло несколько месяцев. Ребенок развивался нормально и даже окреп. Кормилица оказалась добросовестной женщиной: смотрела за Фомой как за своим сыном. Но вскоре Богу угодно было воззвать его попечителя отца от временной жизни к вечной. Чувствуя приближение смерти, священник Горенковскнй, озабоченный предстоящею судьбою сына, призвал к себе доброго мельника и сказал:
Ты был свидетелем чудесного спасения моего дитяти... Именем Бога поручаю тебе взять Фому к себе... Расти же, береги и не обижай его.
Мельник с радостью согласился на это предложение и, как благословение Божие, взял Фому к себе в дом. Между тем слух о происшествии этом разнесся в народе, и один из зажиточных обывателей ближайшего к Махновке селения упросил мельника отдать ему ребенка на воспитание.
Я не имею детей, говорил он, и желаю усыновить этого малютку, а после смерти сделаю его наследником всего своего состояния... Отдай же мне Фому.
Мельник, видя добрые намерения крестьянина, уступил настойчивой просьбе богача и без малейшего колебания передал ему маленького Фому... Хорошо было жить мальчику под кровом гостеприимного богача. Нежные ласки и довольство были готовы для него от избытка чувств. Со временем Фома мог быть усыновлен и сделался бы богачом. Так оно и случилось бы, если бы предначертания человеческие всегда согласовались с путями Промысла Божия. Но Господь судил иначе. Вскоре после переселения Фомы в дом бездетного богача этот благодетель и второй отец юного пришельца, сверх всякого ожидания, скоропостижно скончался.
И вот, гонимый судьбой младенец, еще не достигший трехлетнего возраста, снова остался круглым сиротою.
Жена почившего богача-крестьянина сделалась полной обладательницей всего имущества своего покойного мужа. Имея намерение вторично выйти замуж, она поспешила расстаться со своим воспитанником Фомою и для этого уговорила священника своего селения взять ребенка к себе.
Он связывает мне руки, оправдывалась вдова, а вы легко можете повести его той дорогой, которая более прилична его званию и происхождению.
Согласие было дано, и маленький Фома нашел для себя новое убежище. Таким образом, он с ранней поры нежного младенчества познакомился с духом скитальческой жизни. И сделавшись пришельцем мира сего, заблаговременно принял на себя крест Того, Кто Сам в течение земной Своей жизни не имел места где главу подклонити...
У нового благодетеля Фома прожил до семилетнего возраста. Особенного присмотра за ним не было, а потому Фома, предоставленный самому себе, поневоле должен был бы смешиваться с шумной толпой сверстников и разделить с ними детские игры. Но к удивлению всех, отрок вовсе не показывал охоты к обычным в его возрасте развлечениям. И когда сверстники его шумели, бегали, играли и резвились, Фома удалялся в сторону и, избрав уединенное место, угрюмо сосредоточивался, предаваясь тоскливому размышлению.
Свыкнувшись со скитальческой жизнью, испытав в душе сладость первой детской молитвы и рано приучившись к долговременному посту и воздержанию, маленький Фома стал крепнуть и преображаться духовно. Божий храм стал любимейшим приютом этого необыкновенного дитяти. Мальчик не пропускал ни единого богослужения и при первом ударе в колокол с великой радостью спешил туда, где так отрадно и так непонятно для него самого отдыхала его душа. Часто заставали Фому перед закрытыми дверями сельского храма, углубленным в молитву и как бы отрешившимся от всего, что окружало его в сем мире: Научи меня. Боже, любить
Всем умом Тебя, всем помышленьем.
Чтоб и душу Тебе посвятить
И всю жизнь с каждым сердца биеньем.
Научи Ты меня соблюдать
Лишь Твою милосердную волю.
Научи никогда не роптать
На свою многотрудную долю.
Всех, которых пришел искупить
Ты Своею Пречистою Кровью,
Бескорыстной глубокой любовью
Научи меня, Боже, любить...
Недовольные товарищи, видя замкнутую душу Фомы, глумились и потешались над ним и, подвергая его жестоким побоям, устраивали над мальчиком злые шутки. С громким воплем и слезами отчаяния уходил тогда Фома в лес, где через сутки, а иногда и через двое находим был пастухами, рассказывавшими о нем весьма чудные вещи, которые многих приводили в изумление. Я Богу слезило тогда око его, ибо только на небесах был Единственный свидетель его скорбен и заступник его в вышних. (Иов. 16, 1920). И понял тогда юный страдалец, что не для радости и счастья рождаются люди на земле, а рождается человек на страдание.
Сам, на себе испытав всю горечь сиротства и убожества и убедившись в том, что
Страдальцам часто мир не внемлет.
На слезы очные не зрит, Фома с ранних дней узнал сладость вспомоществования бедствующим. Отказывая себе во всем необходимом, ребенок все, что мог, отдавал нищему. Однажды Фома увидал на улице мальчика, одетого вместо рубахи в какие-то лохмотья, и тут же, не задумываясь, снял свою и отдал ее бедняку, а сам возвратился домой в одном верхнем платье. Однако благодетель его посмотрел на это иначе, и Фома за такой подвиг милосердия был строго наказан им...
Когда Фоме исполнилось семь лет, священник принялся за обучение его грамоте, но вскоре заболел и скончался. И вот с кончиной доброго наставника юный скиталец снова подвергся бедственной участи. Горько и неутешно плакал Фома о своем покровителе. Плакал не потому, что у него было хорошо жить, а потому, что потерял в нем мудрого наставника, едва начавшего открывать перед ним свет учения и книжную мудрость. Только об одном этом сокрушался и печалился Фома, до всего другого ему не было ни малейшего дела.
По смерти священника пришлось искать нового приюта. Староста той церкви, полагая, что после семилетнего промежутка прежняя ненависть к родному сыну у Евфросиньи прошла и сменилась нежностью материнского чувства, решил отвести Фому домой. Но каков же был его ужас и удивление, когда он вместо любви и расположения встретил в лице матери одну прежнюю ненависть к своему ребенку и отвращение. Евфросинья в это время колола лучину и, завидя ненавистного сына, с яростью бросила в него топор, так что острое лезвие топора рассекло Фоме правое плечо.
Подхватив окровавленного ребенка, староста наскоро перевязал ему рану и увез обратно к себе домой. Пока у Фомы заживала рана, староста случайно узнал, что в Киеве, в Братском монастыре, живет с числе братии старец из овдовевших священников, приходившийся Фоме дядей. К этому-то монаху и последнему уже покровителю и отвез добрый староста еще не совсем выздоровевшего ребенка. Там он пересказал старцу все то, что было ему известно о его несчастном племяннике, и передал ему своего приемыша на воспитание.
При Братском монастыре существовала Духовная Академия, при которой были в то время низшие, или, так называемые, начальные классы. В эту-то Академию и был определен многострадальный сирота и под присмотром своего родственника стал проходить там книжную мудрость.
Пользуясь у дяди гостеприимным приютом и скудным куском насущного хлеба, Фома возрастал в примерном поведении и учился хорошо. Все свободное от занятий время он употреблял на чтение Божественных книг и уединенную детскую молитву. Хорошо разбирая Псалтирь, он извлекал из нее любимые псалмы и, заучивая их на память, повторял каждый день.
Господи! так взывал к Богу юный труженик-страдалец, услыши молитву мою и вопль мой к Тебе да приидет. Окружили меня беды неисчислимые. Сердце мое поражено и иссохло, как трава. Всякий день поносят меня враги мои, злобствующие на меня клянут много. Я ем пепел как хлеб и питие мое растворяю слезами...