Страница 51 из 66
Их служение оживотворяло слова: «Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них». Господь ощутимо для всех соприсутствовал за этими службами литургии, на которых отец Иоанн был предстоятелем, всегда даровали душе особый покой и глубину восприятия, совершаюшегося за Ев- ----------------- *Речь идет об архимандрите Серафиме (Розенберге), см. комментарий 127.
328 харистией. И чувствовалось, что отец Иоанн непосредственно стоит пред величием Божиим в дерзновенной молитве – ходатаем за всех и за вся, и за меня, грешного, тоже. Его благоговение и настрой передавались молящимся, преображали их. Исчезали из сердца земные заботы и житейская суета. Хотелось вместе с ним воздеть руки: «Господь мой и Бог мой!
» Это мое глубокое личное переживание. Я так чувствовал. Если отец Иоанн не служил, то всю литургию стоял у жертвенника и поминал, поминал… С внутренним благоговением, неспешно, он молился, во-первых, за служащих, а потом и за всех людей: несчастных и счастливых, больных и здоровых, стариков и младенцев. Его синодики были безразмерными, а память сердца хранила образ души тех, кто соприкоснулся с ним в жизни.
Его просфоры были особые – «точеные», и их было так много! После службы он мог оделить ими всех. Теперь я тоже, поминая у жертвенника, точу просфору, но ее не отдаю – она одна у меня. Мне казалось, что литургию отец Иоанн вообще совершал ежедневно, даже когда и не был в храме. Почему я так думаю? Да был такой пример: в очень трудный период жизни как-то само собой в душе моей стали повторяться слова молитв Божественной литургии, внося в сердце умиротворение.
Действие их было настолько благотворно, что я в утешение однажды стал слушать запись литургии, которую служил митрополит Минский Филарет. И я всем сердцем сопереживал тому, что действительно совершается в храме перед Святым Престолом. Сразу после такого переживания, я зашел в Успенский храм. Отец Иоанн был еще там и приветствовал меня словами: «С принятием Святых Христовых Таин тебя!
» Я, естественно, возразил: «Батюшка, я не служил!» А он так внимательно смотрит на меня и произносит: «Как это не служил? Служил!» Возвращаясь домой после этого разговора, я задумался – а вот то внутреннее, глубокое, что я пережил сегодня, – не есть ли служба? Отец же Иоанн (когда перестал ходить в храм) утром частенько не мог скрыть своей благодатной жизни в ином мире и говорил: «Я только что с литургии вернулся».
Молитва во внутренней храмине души, где-то в глубине существа... Когда чувствуешь неотмирность своего состояния, не свидетельствует ли это, что в тебе совершается служение Богу? Один Господь знает внутреннее наше, а потому не берусь рассуждать дальше… С самого начала отец Иоанн воспринимался мной как образец священника. Помню, какое-то время, приглядываясь к нему, я приходил в трепет.
Начинающий священник, но со временем я должен стать таким, как он. Но я понимал, что это невозможно, мне не понести те тяготы, которые возложены на него. Отец Иоанн, очевидно, провидя мое смущение, пришел на помощь. В его беседах со мной появилась такая мысль: «Не забывайте, отец Григорий, вы приходской священник, 330 причем разделенный на три части.
Первая часть принадлежит Церкви – священник, вторая семье – отец семейства и третья только чуть-чуть – самому себе». И я постепенно пришел к осознанию, что у него свои дарования и соответственная им мера тяготы, а мне Господь дал другую ношу – приходской священник, семейный человек, и я успокоился. Церковь – пастырская приходская жизнь, дом – семейные проблемы.
А вот о том «чуть-чуть», которое должно принадлежать мне, батюшка тоже позаботился. Отец Иоанн был внимателен к нам до мелочей, для него не было ничего маловажного. Он поделился своим опытом: «У меня на себя оставлен только один час: с двенадцати до часу ночи, это время я полностью посвящаю своей душе. Иногда еще хочу посидеть, но знаю – в пять вставать, и приказываю себе спать».
На необходимости иметь мне хоть малое уединение батюшка настаивал. Он говорил, что надо волевым усилием отстранить от себя тяготы прошедшего дня, самого себя и всех предав Богу. Так и вошло в правило: на себя уделить какой-то час, но не всегда получается. Но как же дорог этот час! И еще один пример глубоко духовного отношения к жизни отца Иоанна, след которого и поныне со мной.
В самом начале моего служения появилась у нас на приходе пожилая монахиня лет восьмидесяти. Через некоторое время она обратилась ко мне с просьбой быть ее духовником. Я – молодой семейный священник, она – монахиня, чем я могу быть ей полезен? Чтобы не ошибиться в решении столь важного вопроса, я отправил ее к батюшке: «Благословит 331 ли отец Иоанн наши духовнические отношения?
» Она пошла, возвращается с ответом: «У него пять детей есть, ты будешь шестая, Бог благословит». И стала монахиня обращаться с вопросами ко мне. А отец Иоанн нет-нет да и спросит: «Не надоедает она тебе?» Отвечаю: «Иногда бывает». Однажды матушка принесла мне целую тетрадь – исповедь о прожитой жизни. Я прочитал. И это правильно. Духовник должен знать, о чем и как молиться за человека, как и чем ему помочь.
Утаивание и, не дай Бог, лукавство уничтожают смысл духовных отношений. Мы решали с матушкой ее вопросы, пока не дошло дело до откровения помыслов. Тут я сам пошел к отцу Иоанну, и он мне дал конкретную установку: «Восприятие помыслов можно только монашествующему и в сане, а так как Вы приходской священник, то, не вникая в тонкости, принимайте их на исповеди и давайте общее разрешение, предоставляя Богу Самому разобраться с ее помыслами. Матушке этого будет достаточно». Время шло. Матушка скончалась.
Мы за нее молились сорок дней, поминали. А позднее я ее подзабыл. Человеческая память – плохое хранилище, и надеяться на нее нельзя. Вот память сердца – это совсем другое. Через некоторое время монахиня напомнила мне о себе через батюшку. Я стоял в алтаре, вдруг отец Иоанн подходит и спрашивает: «А монахиня-то наша была в полном постриге?» И вот с того времени память о монахине Марии живет в моем сердце постоянно, и от нее уже никуда не денешься.
Она, шестая, так и идет, и идет в череде моих родных. Не Божие ли это дело? Точно так же и память об отце Иоанне – всегда его помним, и он от нас никуда не ушел, и мы с ним постоянно. В последние годы жизни отец Иоанн утешал нас словами: «Кто попал на мою орбиту – мой. Никуда от меня не денется». 332 И теперь порой бывают такие духовные лабиринты, что самому не выйти, но в этот момент ощущаешь невидимое присутствие и водительство отца Иоанна, и он опять выводит тебя на простор. Опять работай, действуй.
Иногда я задумываюсь о том, будет ли он причислен к лику святых? И стал я в связи с этими думами внимательно изучать, как вообще в Церкви совершается канонизация. И я вычитал в книге «Наставление для сельских пастырей» замечательное старинное описание. Умирает праведник, какое-то время его поминают, и потом так Бог устраивает, что его забывают.
Мы умрем, дети наши еще будут помнить батюшку, но уже внуки его должны забыть. Но в какой-то момент, когда Богу будет угодно, и он, как святой, нужен будет Церкви. Одному Богу ведомым путем память о нем воскреснет в душах и умах некоторых людей, они начнут его поминать и тут ощутят его молитвенную помощь. И начнется уже в новом поколении людей возрождение этого праведника как святого, как проводника благодати Божией, как молитвенника.
Думы об отце Иоанне напомнили мне, как началась канонизация Святейшего Патриарха Тихона. Ведь когда он умирал, последние его слова были: «Скоро наступит ночь, темная и длинная». Святейший пережил эту ночь и через 64 года вышел из Вечности святым со светом жизни для всех живущих. Не будет ли нечто подобное и с отцом Иоанном – это духовник, это старец-исповедник, он и теперь продолжает свое духовническое служение: как отец за своих детей предстательствует за нас пред Богом, покрывая своей молитвой наши немощи и грехи.
Сейчас он еще многочадный праведный наш отец и стоит с крепким воплем: «Се аз и дети, яже ми даде Бог». И пока мы его дети, его внуки не перейдем в Вечность, не приложимся к отцам нашим, он не будет канонизирован как святой. Запомнилась мне батюшкина проповедь о всех святых: «Те святые, которые написаны у нас в календаре, их не так много, пусть тысячи, даже миллионы, но еще больше сокрытых, неизвестных святых, ведомых только Богу.