Страница 2 из 21
удвоить, утроить тот дар, который ему был
сделан. Если он менее одарен, он хоть чего-то
добьется. Но он никак не имеет права сделать
то, что сделал самый неодаренный из трех лиц,
о которых говорит притча. Он испугался: а
вдруг то, что заложено в меня, то, что мне
дано, я растрачу, потеряю и буду в ответе? - и
зарыл его; то есть просто отложил в сторону,
закопал, завернул в платок. А когда пришло
время суда, когда пришло время расчета,
когда все предстали перед хозяином,
оказалось, что все чего-то добились - только
он не добился ничего. И он не был осужден за
то, что не принес барыша, выгоды своему
хозяину; он был осужден за то, что испугался
и не решился ничего сделать, не решился ни
на что.
Перенося
эту картину на нашу обычную жизнь, мы можем,
конечно, рассматривать талант, о котором
говорит притча, как дар в области искусства,
литературы, поэзии, но это ограниченное
понимание. В основе, заложенный в нас талант
- это все, на что мы способны, все богатство,
все разнообразие, вся красочность нашей
собственной личности. Можем ли мы ее
осуществить или нет? Можем; все могут,
каждый может осуществить все, на что у него
хватит духа, мужества, вдохновения. И в этом
центр тяжести, в этом весь вопрос. Мы должны
так верить в человека, такое ему подарить
доверие, так его вдохновить, чтобы он нашел
в себе храбрость, мужество, радость,
творческую радость себя осуществлять. Хоть
он не гений - но он человек; хоть он ничем не
выдается - но пусть будет самим собой
настолько полно и прекрасно, как ему
доступно. И тогда мы не будем на него
накладывать бремена неудобоносимые, мы не
станем на него накладывать тяжесть, которой
он никак понести не может, потому что мы не
станем требовать с него, чтобы он стал тем,
чем он никогда, даже в мечте не мог быть, а
будем ему говорить: Смотри: в тебе такое
богатство! Осуществи его!.. Но он скажет: Где
же это богатство, каково оно? - А ты не мерь!
Ты просто творчески становись самим собой.
Где не хватит ума - восполняй сердцем; где не
хватит крепости - восполняй товариществом.
И ты увидишь: чего ты не можешь осуществить
один, то в сотрудничестве с другими, вместе
с другими ты можешь осуществить и можешь
сделать вклад в общую сокровищницу людей.
Вот
если мы так с верой будем подходить к
человеку, мы сможем его и вдохновить, и не
раздавить своей верой, и человек вырастет в
свою меру творчества и радости.
В
одном из рассказов немецкого писателя
Бертольда Брехта есть приблизительно такой
диалог. Спрашивают одного человека: "Что
вы делаете, когда любите кого-нибудь?". -
"Я, - отвечает он, - проект составляю о нем".
- "Проект? А что дальше? ". - "А затем я
забочусь о том, чтобы они оба совпали". -
"А скажите: кто или что должен совпасть с
другим: человек с проектом или проект с
человеком?". - "Конечно, - отвечает
господин Кернер, - должен совпасть человек с
проектом".
Часто
люди думают, что такой подход - это вера в
человека; что можно изучить человека,
продумать его, прозреть в нем все его
возможности, составить проект и затем
заставить человека соответствовать этому
проекту. Это ошибка и преступление, которое
делают и отдельные люди в семьях, и общества
человеческие, и идеологические группировки
как верующих, так и неверующих людей. В
семьях это приобретает иногда трагический
аспект. Родители заранее знают, в чем
счастье их детей, и заставляют их быть
счастливыми так, как, им кажется, надо быть
счастливым. Это относится также к мужу и
жене; это относится к друзьям: "Нет, я знаю,
что для тебя полезнее, я знаю, что для тебя
лучше, ты увидишь, как все это будет хорошо!".
И несчастная жертва этой убийственной,
удушливой, кромсающей душу и жизнь любви
иногда готова взмолиться: "Да перестань
ты меня хоть любить - но дай мне свободу!".
В
человеческих обществах это приобретает
часто более трагические формы, когда или
большинство, или какая-нибудь властная
группа накладывает на каждого отдельного
человека или на целую другую группировку
свою печать, требует, чтобы все
соответствовали данному проекту. Люди,
которые это делают, всегда думают, что они
верят в человека, что они увидели, каким он
может стать великим, значительным, думают,
что он в себя не верит, а если бы он поверил в
себя по-настоящему, он бы понял и последовал
их диктатам. На самом деле такой подход -
отрицание всякой веры в человека. Такой
подход основывается на том, что после
умственного, клинического, холодного
анализа человека или ситуации из всех
собранных данных складывается образ или
человека, или общества, или человечества в
целом. И затем это несчастное общество, или
человечество, или человека стараются
вогнать в план. Но при этом забывается, что
вера в человека именно тем характеризуется,
что мы уверены: за пределом того, что мы уже
узнали о человеке, за пределом того, что нам
видно, что нам постижимо, есть в человеке
такие глубины, которые нам непостижимы: тот
глубокий, глубинный хаос, о котором когда-то
писал немецкий философ Ницше, говоря: кто в
себе не носит хаоса, тот никогда не породит
звезды.
Так
вот, подход господина Кернера, о котором
говорит Брехт, именно отрицает самую
возможность творческого хаоса; не хаоса в
смысле безнадежного беспорядка, а хаоса в
смысле неоформленного еще бытия, в смысле
клубящихся глубин, из которых постепенно
может вырасти строй и красота,
осмысленность. Настоящая вера в человека
берет в расчет именно то, что человек
остается тайной для наблюдателя, тем более
для умственного наблюдателя, потому что
подлинное видение человека идет не от ума, а
от сердца. Только сердце по настоящему
зряче и раскрывает уму такие глубины,
которые тот постичь не может; настоящая
вера в человека учитывает возможность этих
глубин, потаенных возможностей в них, и
ожидает, что неожиданное, непостижимое
может случиться.
Одно
случается почти всегда. Мы человеку даем
свободу и одновременно дарим ему наше
доверие, обогащаем его нашей верой,
вдохновляем его этой верой. И часто бывает,
что в процессе становления самим собой
человек отворачивается от того, кто был его
вдохновителем и его поддержкой; и не только
отворачивается - периодами ему необходимо
от него отказаться, он должен строить свою
личность, свою самостоятельность,
отмежевываясь от существовавших дотоле
отношений. И человек, который идет на то,
чтобы вдохновить - будь то ребенка или
взрослого, общество или церковность - на
творческую веру, должен быть готов к тому,
что от него отвернутся. Он должен
испытывать свою веру в человека именно в
этот момент, не усомнившись, не
поколебавшись, не отвернувшись, а приняв на
себя, как радостное открытие, тот факт, что
начинает расти самостоятельное бытие и что
человек, который дотоле зависел от него,
хотя бы от его доверия и веры в него, теперь
теряет эту зависимость. И если человек,
который сначала вдохновил другого, одарив
его верой своей, сумеет устоять в вере тогда,
когда он стал излишним на время, в этом
процессе становления, если он сумеет
отказаться от насилия власти,
убедительности или даже от мягкого, - а
порой такого жестокого! - насилия любви, то
он сам станет человеком в полном смысле
слова или, во всяком случае, в более полном
смысле слова.
И
вот получается, что для того, чтобы верить в
другого человека, надо верить смело,
творчески в самого себя, и что если мы не
верим в самих себя, если мы не верим в эти
глубины, из которых может вырасти
непостижимо великое, то мы не можем также и
другого одарить свободой, позволяющей ему
стать самим собой, неожиданным и
непостижимым человеком, который сделает
новый вклад - не предписанный, а личный,
собственный и творческий - в жизнь общества
и в судьбу человечества.
Как
я уже говорил, в другого человека нельзя
верить, если мы не верим в себя самих. И вот
ставится вопрос: что такое вера в себя?
Профессионально, житейски большей частью
люди ответят: верить в себя - это быть
уверенным в том, что если напрячь свою волю,
собрать все силы ума, можно добиться чего
угодно - ну, в пределах возможного... Такая
вера в себя где-то граничит с
самоуверенностью, легко в нее переходит, и,
в конечном итоге, это не вера в себя, а
уверенность, что окружающее поддастся