Страница 27 из 39
кто-то начинает
его хвалить или просто одобрять, хвалящий
вдруг приобретает в его глазах всякие
качества ума и сердца, делается в его глазах
умным и справедливым судьей. И есть в этом
другая сторона: если мы начинаем надеяться,
что кто-нибудь
нас похвалит, то мы ищем похвалы не за самое
высокое, не за самое благородное, не за то,
что достойно и Бога, и нас, а за что попало. И
в конечном итоге мы мельчаем, потому что
ищем одобрения за что угодно, лишь бы нас
одобрили; одобряют же нас безрассудные люди,
которые не имеют строгого Божьего критерия
для суда, суждения, и одобряют они нас,
конечно, по пустякам. И получается, что
тщеславный человек зависит всецело от
людского мнения и одобрения; для него
катастрофа, когда о нем судят строго или как-то
его отрицают; и вдобавок, лишь бы только
заслужить похвалу, он довольствуется очень
малым, самыми ничтожными вещами.
Смирение
- нечто
совершенно другое. Это не просто отсутствие
тщеславия: отсутствие тщеславия является
как бы производным, вторичным плодом. Это
также и не просто отсутствие гордыни, то
есть интегральной, абсолютной
самозамкнутости -
хотя эта замкнутость и разбивается
смирением.
Смирение,
если говорить о русском слове, начинается с
момента, когда мы вступаем в состояние
внутреннего мира: мира с Богом, мира с
совестью и мира с теми людьми, чей суд
отображает Божий суд; это примиренность.
Одновременно, это примиренность со всеми
обстоятельствами жизни, состояние человека,
который все, что ни случается, принимает от
руки Божией. Это не значит, что случающееся
является положительной волей Божией; но что
бы ни случилось, человек видит свое место в
этой ситуации как посланника Божия.
Это,
я думаю, надо пояснить. Кто-то
из отцов Церкви говорит, что все события
истории в широком смысле слова или просто
истории нашей жизни определяются
соотношением трех воль: воля Божия, всегда
благая, всемогущая и, однако, положившая
себе пределом человеческую свободу; воля
сатанинская, всегда злая, но не всесильная,
всегда направленная к разрушению и ко злу, и
однако, неспособная творить это зло
непосредственно, потому что дьявол не
хозяин земного тварного мира. И между ними -
воля человеческая: колеблющаяся,
отзывающаяся и на волю Божию, то есть призыв
Божий, на Божию заповедь, на Божию мольбу, и
на нашептывания сатаны, на его ложные
обещания, на притяжение ко злу, которое
человек чувствует в себе. Апостол Павел
говорит, что в себе самом различает как бы
две стихии: закон вечной жизни,
устремляющий его к Богу, и закон косности,
закон, который ведет к растлению, к распаду.
И это в каждом из нас есть. Поэтому, между
влиянием воли Божией и воли зла, мы не
обязательно выбираем правильно: мы
колеблемся, мы делаем выборы порой злые -
а порой и добрые.
Не
все события жизни можно определить как
просто волю Божию на то или на другое;
обычно налицо ситуация гораздо более
сложная, когда человек является или
сотрудником Божиим, или проводником злой
воли темной силы. Но когда открывается
какая-либо
ситуация, как бы она ни была темна, как бы
она ни была жутка, Бог нам может сказать: в
эту тьму ты должен внести свет, в эту
область ненависти ты должен внести любовь,
в эту дисгармонию ты должен внести гармонию;
твое место там, где воля сатанинская
действует наиболее решительно, наиболее
разрушительно... И в этом смысле отцы Церкви,
подвижники всегда рассматривали все
положения, в которых они находились, как
волю Божию не потому, что дурная ситуация
была Богом вызвана, но потому, что их место
было там.
Внутренняя
примиренность с обстоятельствами, с людьми
не означает, что мы должны рассматривать
все обстоятельства и всех людей, как будто
они добрые, но означает, что наше место -
в их среде для того, чтобы мы внесли туда
нечто.
Теперь,
если от русского слова, приводящего к мысли
о примиренности, внутреннем покое, строе
внутреннем, перейти к тому, как, скажем,
латинский язык и производные от него языки
определяют смирение, это тоже дает нам
интересную картину. Слово humilitas происходит
от humus т.е. "плодородная земля" и просто
"земля". И если взять землю как притчу,
то вот - она
лежит безмолвная, открытая под небом; она
принимает безропотно и дождь, и солнце, и
семя; она принимает навоз и все, что мы
выкидываем из нашей жизни; в нее врезается
плуг и глубоко ее ранит, и она остается
открыта, безмолвна, и она все принимает и из
всего приносит плод. По мысли некоторых
писателей, смирение -
это именно состояние человеческой души,
человеческой жизни, которая безмолвно,
безропотно готова принять все, что будет
дано, и из всего принести плод.
И
вот, когда мы ищем смирения, мы можем
ставить перед собой вопрос: как мы
относимся к тому, что Господь нас посылает в
ту или иную обстановку? С внутренним миром
или с протестом, с разборчивостью? "Я не
этого хочу, я хочу другого -
почему Ты меня сюда послал? Я хочу добра, Ты
должен был послать меня в ту обстановку, где
все вокруг добрые и будут меня вдохновлять,
помогать, нести на руках; почему Ты меня
посылаешь в обстановку, где все -
мрак, где все -
плохо, где все -
дисгармония?"
Эта
наша обычная реакция, и это один из
показателей того, что наша реакция не
смиренна. И когда я говорю "смиренна",
речь не о том, чтобы чувствовать себя или
сознавать себя как бы побежденными: "Что
же я сделаю против воли Божией -
смирюсь". Нет, не побежденность, а
активное смирение, активная примиренность,
активный внутренний мир делают нас
посланниками, апостолами, людьми, которые
посланы в темный, горький, трудный мир, и
которые знают, что там их природное место
или благодатное место.
Продолжая
эту тему земли: Феофан Затворник в одном из
своих писем пишет своей корреспондентке: «Изумляюсь...
Вы отправились на грязевые ванны лечить
свой ревматизм, а когда на Вас льют помои,
чтобы исцелить Вашу душу от ее недостатков, -
Вы жалуетесь». Такая постановка вопроса
очень интересна. На самом деле, грязевые
ванны мы выбираем, а помои, которые на нас
льют, за нас выбирают другие -
и мы жалуемся. И в этом почти всегда вся
разница. Серафим Саровский говорил, что
любой самоизбранный подвиг человек может
взять на себя и выполнить, потому что
самолюбие, гордыня даст ему на это энергию;
а вот справиться с тем, что судьба дает (он
не употреблял слово "судьба", но -
что Бог пошлет), совсем другое дело: я же
этого не выбирал!. И надо просто склониться
перед волей Божией; но не пассивно, а
склониться, как кладут земной поклон,
получить благословение и вступить в подвиг
творения дела смирения.
И
еще одно: я не думаю, что смирение
заключается в том, чтобы давать кому бы то
ни было себя затоптать в грязь; какой бы то
ни было начальник -
офицер в армии, или священник, или начальник
бригады - может
быть глубоко смиренным, а по чувству
ответственности поступать твердо, строго и
решительно. Я не думаю, что такой начальник,
скажем, игумен в монастыре, приходской
священник или офицер в армии, ищущий
смирения, должен непременно создавать хаос
тем, что он никогда не в состоянии принять
решения и провести его в жизнь. Смирение -
совсем другое. Скажем, в Церкви человек,
поставленный на ответственный пост, может
быть предельно смиренным -
и, по послушанию, быть решительным и строгим.
Как
я уже сказал, смирение -
очень сложная тема в том смысле, что это
слово покрывает много понятий. Кто-то
из английских писателей сказал, что
смирение - это
прежде всего реализм; когда на мысль, будто
я гениален, я спокойно себе отвечаю: не будь
дураком, ты очень посредственный человек! -
это начало смирения, которое происходит от
реального видения вещей. Реализм в этом
отношении может быть воспитан даже
чувством юмора: сделал что-нибудь,
чувствуешь, что это очень здорово, а
посмотришь на себя и... Моя мать мне как-то
сказала: «Сбил-сколотил - готово колесо;
сел да поехал -
ай, хорошо! Оглянулся назад -
одни спицы лежат!». И вот часто можно было бы
на себя посмотреть так, даже не со злой
улыбкой, а просто с улыбкой: какой ты
смешной, чего ты пыжишься!.. (Немножко из
смежной области. Помню, в детском летнем
лагере кто-то
из моих товарищей разозлился, пришел в
страшную ярость; и наш руководитель вместо
того, чтобы его остепенить, взял зеркало и