Страница 51 из 57
в какой-то момент в мальчика стреляют: Бах-бах!
- и ему говорят: Ты теперь умер, ложись! Он
"умирает", ложится. Какая-то доля его
души знает, что он убит, а другая знает, что
он жив, и потому он может пережить свою
смерть без страха и привыкнуть к мысли: да, я
могу стать лицом к лицу со смертью, я знаю,
как умирают; я падаю, лежу, а в какой-то
момент крикну: мне надоело быть мертвым,
теперь твоя очередь! Это в своем роде
детская, очень детская картина смерти и
воскресения. Да, мне пора из гроба
выходить, пора воскреснуть, пора оставить
мое тело в гробу, но душой вспорхнуть куда-то.
Я не знаю, как в России, думаю, что
здесь подход более здоровый, - но в Англии,
например, до последних десятилетий о смерти
нельзя было говорить, это было табу,
человеку ничего нельзя было сказать о
смерти. Я помню, как умерла в Кембридже
старушка, обожаемая внуками. Она много лет
лежала в постели, скованная артритом, остро
страдая. Мне позвонили, вызвали, я приехал;
ее сын с женой сидят с похоронным
выражением лица, а детей нет. Я спрашиваю:
куда делись дети? - Мы их услали! Как же
можно позволить им остаться в доме, где
покойница?! - А почему нет? - Ведь они знают,
что такое смерть. Я заинтересовался: я не
знаю, а эти мальчик лет семи и девочка
восьми или около того - знают? Как это
интересно! И говорю: что же они знают о
смерти? Я тоже хочу просветиться! Мамаша мне
объясняет: они на днях нашли в саду
крольчонка, задранного кошками. - И это то,
что они знают о смерти? И вы хотите, чтобы
они через всю жизнь пронесли такую картину,
этот неописуемый ужас разодранного кролика?
И чтобы каждый раз, когда им скажут, что
такой-то человек, кого они уважали, любили,
почитали, умер, возникла эта картина? Каждый
раз, когда они пойдут на похороны, вот
картина, которую они будут видеть
мысленными очами в гробу? Это же ужас! - Ну,
родители со мной поспорили, и кончилось тем,
что они мне сказали: ведь если дети увидят
свою мертвую бабушку, они на всю жизнь будут
психически расстроены; если ты их приведешь,
ты будешь за это отвечать. Я говорю: да,
готов отвечать; только приведите детей
обратно.
Дети пришли; я им говорю: вот
бабушка ваша умерла. Один из них спросил: а
что это значит? - Значит это вот что. Она
годами говорила: Как бы я хотела умереть,
чтобы снова встретиться с дедушкой, кого я
так любила и который так давно со мной
расстался... - Значит, она теперь счастливей,
чем была? - Да. Хотите на нее посмотреть? -
Да, конечно. Пошли. В комнате была та тишина,
какую только смерть дает, то есть не тишина
ужаса, а какого-то глубочайшего покоя. И
первое, что сказала девочка: как тихо! И это - смерть?.. А мальчик посмотрел на бабушку и
сказал: как она прекрасна! Так это значит
быть мертвым?.. Разве это не более здоровое
переживание, чем то, которое у них было бы от
разодранного кролика? Они стояли и
любовались красотой своей бабушки, лицо
которой в течение многих лет выражало муку
от страдания; сейчас на нем была тишина,
покой, радость; и был покой комнаты вокруг.
Это и я в свое время пережил. Мой
отец умер в ночь на Светлый понедельник,
один, внезапно, от сердечного припадка. Меня
вызвали (мне было 23 года, я работал в
больнице). Я вошел один, закрыл за собой
дверь и стал; и такой тишины, какую я пережил
в этой комнате, я не переживал нигде, кроме
как в храме. Помню, я сказал (не знаю, вслух
или внутри себя): и говорят, что существует
смерть! Какая ложь! Существует торжество
жизни... Это не значит, что я не понимал, что
мой отец умер; я был не мальчик, я был
студент-медик 3-го курса, так что все это
было очень ясно для меня; но эта тишина, то,
что я видел и почувствовал, - была жизнь,
жизнь за пределом моих возможностей. Я не
мог в эту жизнь войти; я мог ее созерцать и
приобщаться ей, но я еще не дорос ни тогда,
ни теперь к тому состоянию вечной жизни,
которое я тогда пережил.
И все это меня подводит постоянно
с ранних лет, как я уже говорил, к тому, чтобы
к смерти относиться без страха. Когда мне
было лет шестнадцать, отец мне сказал:
научись жить так, чтобы ждать своей смерти,
как юноша ждет свою невесту, ждать, чтобы
она пришла, прислушиваться к малейшему
шороху, к малейшему знаку о том, что грядет
невеста, идет возлюбленная, та, с которой
можно сродниться на вечность... И у меня это
чувство осталось навсегда (я вам это говорю
не для того, чтобы покрасоваться своими
чувствами, но ради этих слов моего отца и
того, что они для меня значили).
Есть вопрос еще другой: что
делать, когда ты знаешь, что очень близкий
тебе человек умирает? Может, не сегодня, а
через какое-то время, короткое или долгое;
что делать, как самому к этому отнестись и
что делать по отношению к этому человеку?
Опять-таки я буду сейчас говорить
очень лично. Моя мать была когда-то
оперирована от рака одной из слюнных желез.
Операция была средняя, остался страх, что
болезнь когда-нибудь вновь начнется; и
пятнадцать лет я этого ожидал, пятнадцать
лет я боролся с мыслью: вдруг она начнется, и
теперь будет конец. Я молился о матери,
просил Бога о продлении ее жизни; я предавал
ее нерешительно в руку Божию. Вы знаете, так
довериться Богу, чтобы можно было сказать: я
Тебе вручаю этого любимого человека и не
буду больше тревожиться, потому что Ты
лучше знаешь, - это сверх сил большинства
из нас. Большей частью, когда меня
спрашивают, как этому научиться, я говорю:
когда ты о ком-нибудь действительно
тревожишься, предай его в руку Божию на
четверть часа, скажи: Господи, на четверть
часа доверия к Тебе хватит, а потом я возьму
тревогу обратно, потому что на большее
время - нет, не смогу. И вот пятнадцать лет я
с этим боролся, то больше, то меньше
предавал ее Богу, говорил: нет, я все-таки
сам позабочусь; я буду молиться Тебе, но сам
буду заботиться, я буду смотреть за мамой.
Ты, конечно, тоже делай Свое, но и я свое буду
делать… Помню, в какой-то день (мне было 42-43
года) я ехал на автобусе и думал о маме; и
вдруг мне стало совершенно ясно, что я могу
сказать: Господи, сделай что Ты хочешь. Если
Ты хочешь, чтобы она умерла, дай ей смерть;
если Ты хочешь, чтобы она жила, дай ей жизнь.
И через пару недель у нее открылся рак,
оказалось, на этот раз неизлечимый, и
началось умирание, которое продолжалось
три года. Доктор, который ее оперировал, мне
позвонил по телефону и сказал: операция не
удалась, ваша мать непременно умрет; когда - я не могу сказать; но конечно, вы ей этого
не говорите. Я ему ответил: конечно, я ей
теперь же скажу. Он говорит: в таком случае
не обращайтесь больше ко мне, ищите другого
врача, потому что я не могу справиться с
этим (что тоже удивительно, потому что, в
общем, врач должен бы уметь справляться).
Я поднялся к матери, сказал:
доктор звонил, - операция не удалась. -
Значит, я умру? - Да. - Когда? - Никто не
знает... И тогда мы остались вместе в одном
горе - потому что, конечно, горе было очень
острое с обеих сторон. Для моей матери это
значило разлуку с жизнью, которую она
любила всеми силами, для меня - разлуку с
ней. Мы долго молча сидели друг с другом. Она
лежала в постели, я сидел на полу, и мы
просто были вместе; ничего не делали, а
просто были вместе всей болью, всей любовью
своей. Я не знаю, сколько мы сидели; в таких
случаях мгновение может длиться вечность и
вечность может длиться мгновение. Но пришел
момент какой-то разрядки и мы начали
говорить о ее смерти и о том, что будет.
Что из этого получилось? Из этого
получилась замечательная вещь. Во-первых,
она никогда не была одинока. Знаете, часто
человеку не говорят, что он при смерти и
умрет через какое-то время. Он это в самом
себе чувствует, он знает, как из него течет
жизнь, знает, что скоро ее не будет, но
улыбается, делает вид, будто не знает,
потому что не может сказать своему
окружению: перестаньте лгать; вы знаете, что
я умираю, почему вы останавливаетесь за
дверью и учитесь улыбаться, чтобы войти с
улыбкой и с бодрым выражением лица? почему
лгать? где любовь, где наше единство? И вот
этого с моей матерью не случилось, потому
что не было момента, когда мы не могли
общаться и делить трагичность нашего
положения. Были моменты, она меня звала, я
приходил, она говорила: мне тоскливо, мне
больно от мысли, что мы с тобой расстаемся. И