Страница 7 из 7
И кажется, порою раннею
прервется жизнь на полуслове,
оденет каждого сияние
там, на невидимом Фаворе.
К Успению Богородицы
Небо медленно сеет осеннюю влагу,
ты ее не стирай пусть скользит по лицу,
словно слезы о том, что сей царственный Август,
Богородицын месяц, вновь подходит к концу.
Над землей встало облако в оцепененье,
и упала от облака млечная тень,
Богородицын сон называют Успеньем,
Богородицын час, Богородицын день.
Невидимо апостолы встретятся вместе,
как толпа облаков, что ликуют вдали,
и об этом потянутся первые вести
во пределы Вселенной, за пределы Земли.
И готовы к полету все слова в даль страницы,
чтобы этого дня обозначить черты,
и над озером кружатся вести, как птицы,
задевая крылами сталь остывшей воды.
Вести тянутся за горизонт, к мелколесью,
скорлупа позолоты осыпается с крон...
Это день тишины. Это час равновесья,
Богородицын час, Богородицын сон...
Одиночество это...
Как запретное, прошептать
все тебе о тебе стихи...
Одиночество это тать,
и шаги его так тихи.
И тебе не успеть пропеть
песни все обо мне, певец.
Одиночество это плеть,
от нее на сердце рубец.
Мы шагами не сможем свить
долгий путь от крыльца до крыльца.
Одиночество это нить,
у которой не будет конца.
С рельс серебряных надо сойти
заросла словами строка
до конца ее не пройти,
обжигает трава высока.
Мне тебя не суметь вернуть,
даже сделав ответный ход,
одиночество тоже путь
как в родную страну исход.
Одиночество это плот,
на котором плывешь один,
пока выступит смертный пот,
когда только Бог господин.
Впереди "не промер, а провал",
неземная в нем тишина...
Одиночество это вал,
жизнь смывающий, это волна...
Под Рождества Звездой
"Но если по дороге куст встает..."
Марина Цветаева
Пусть снег здесь падает густо
на куст, когда мы к зиме
идем, чтобы не было пусто
нам путникам в долгой тьме,
в невидимых линиях плена
земного мелькание вёрст
нам нужно, как во вселенной
необходимо звёзд
мерцание, жар, вращенье,
скопление точек-вех,
чтоб снега прикосновенье
не тяжелило век,
а только их остужало
подобием влаги той,
что в зимней купели дрожала
под Рождества звездой,
чтоб снег на челе держался,
как в час тот, как первый венец,
когда на земле рождался
земли и неба Творец,
чтоб падал снег осторожно
на Бога из Божьих уст,
как ночью, во тьме дорожной
на придорожный куст.
Мы странники оттуда
Мы странники оттуда,
из стран, которых нет,
пришельцы, ищем чуда,
во тьме сокрытый свет.
Уходим осторожно
во мглу безумья зим,
где пушкинский треножник
стоит, неколебим.
Там дом стоит без крыши,
но ступишь за порог
из каждой строгой ниши
неслышно смотрит Бог.
И лист сырой бумажный
плывет издалека,
и вырастает влажно
из-под пера строка.
И слов иголки-спицы
затеряны в стогу,
страница белой птицей
мерцает на снегу.
Колеблется треножник,
но время подойдет
прохожий осторожно
страницу перечтет.
И вслед пойдет за нами,
в страну, которой нет,
где промелькнет меж снами
во тьме сокрытый свет.
Поэт уходит из мира во сне
Поэт уходит из мира во сне,
но не говорите себе Он умер...
Бессмертие длится лишь в тишине,
а смерть пребывает в житейском шуме.
Поэт уходит, держа в руках
одну лишь подругу подругу-лиру,
струны ее зазвучат не в такт,
как лебединая песня миру.
Поэт уходит по той же тропе,
что он проложил по всхолмиям строчек.
Уходит, покорный той же судьбе,
которую он в стихах напророчил.
И Царство его не от мира сего...
Во сне он вернется в иную обитель.
И пусть нам с Земли не видно его
оттуда он смотрит на нас, Небожитель,
на Землю, где он столько лет тосковал,
где он просто умер а там он проснулся.
Он просто во сне незаметно вернулся
к Тому, кто все строки ему диктовал.
"Господь-даждь-днесь-насущнейшего-хлеба..."
Душа заключена в темницу-плоть,
земля укрыта бесконечным небом,
но часть его, быть может, лишь ломоть
"Господь-даждь-днесь-насущнейшего-хлеба..."
Остыла жизнь, как опустелый дом,
и негде от небытия согреться,
как дом, мы в землю, в прошлое врастем,
но нам от неба никуда не деться.
Скрип половицы, словно скрипки дрожь,
дорожный плач по рубежам недавним,
его повторит частый плеск ладош
стучащихся в пустые окна ставней.
Воздушные пути, как нить, просты,
и жизнь по ним так просто пролетела,
чтобы душа смотрела с высоты
на землю, как на сброшенное тело...
Попробуй, на весах воздушных взвесь
кусок земли или кусочек неба,
с которого ты слышишь "Даждь нам днесь,
Господь, ломоть насущнейшего хлеба..."
Луча холодная соломка
Луча холодная соломка
уколет сердце, но без боли,
на лунной скатерти солонка,
и в ней земной крупицы соли.
Скупой паёк когда-то роздан,
или просыпан был из дали...
Быть может, это просто звезды,
которые на стол упали,
когда над нашею судьбою
по ним гадали долго-долго...
Но я их разделю с тобою
небес прозрачные осколки.
Чтоб ты добавил эту горстку
к снежинкам, спящим на пороге,
когда уйдешь, считая вёрсты,
один но по моей дороге.
Ведь нам с пути уже не сбиться,
с той бесконечности, что кругом
очерчена, где звезд крупицы
о чем-то говорят друг с другом...
Мы дважды в жизни стать хотим святыми...
Жизнь отраженьем, к ночи, зреет в окнах,
и полночи примета горяча
свеча... В окне из хлопьев соткан
воздушный холст, морозная парча.
И на деревьях, как на прочных сваях
небесный дом, там огонёк-звезда...
И в этот час я Книгу открываю
той жизни, что не сбыться никогда,
которую и мы прожить мечтали,
но преступили книги той закон,
который нам когда-то свыше дали
он повторен нам в линиях икон,
его вдыхаем мы в лампадном дыме,
он фимиамом обвивает нас...
Мы дважды в жизни стать хотим святыми
вначале в детстве, позже в смертный час.
Две эти даты связаны отрезком
пути, который мы пройти должны...
А жизнь другая светится на фресках,
под куполами вечной тишины.