Страница 6 из 11
Скольких близких Иова он убил, одних погубив огнем, других мечом, третьих падением дома. Но пусть эти события- говорил он,- не смущают вас. Ибо Устроитель состязания знает, с каким замыслом отдает борцов противнику, положив для тех, кто благодарно принимает удары, славные награды и призы, такие, как явленные у великого Иова, получившего вдвойне все, что казалось утраченным, а вернее, и много больше, и несравненно превосходящего.
Ибо чего не видел глаз, и не слышало ухо, и не приходило на сердце человеку, вот что приготовил Бог (1 Кор. 2:9) подвизавшимся за Него в состязаниях благочестия, превыше и ощущения, и ума. Потому что так подобало великодаровитому Богу превзойти труды воздаянием и затмить венцами состязание, и дать подвижникам то, что они не надеялись и не чаяли получить, чтобы и причитающееся вознаграждение выплатить, и сделать из воздаяния благодать из-за превосходящей чести".
Так говорил он и приветствовал присутствующих поцелуями, пока у него были силы произносить слова и двигать языком. Потом мы со слезами предали его после кончины земле вместе с остальными и сумели добраться до вас, пока темнота еще делала наш приход незаметным. Из убиенных же двоих звали Павел и Иоанн, а пресвитера - Феодул. А умерли они, обретя совершенство, на восьмой день после Богоявления, то есть четырнадцатого числа января месяца.
Ибо благоговейные, желая приобщиться к памяти святых, обязательно стараются узнать и день, и имена. Были убиты и другие, за много лет до того, и их поминовение совершают тоже в этот день из-за дальности пути и множества собирающихся".
Пока мы еще это говорили, пришла весть, что кто-то спасся из [варварского] стана, и через короткое время он прибыл к нам, еще не стерев с лица следы испуга и не в силах успокоить душевное волнение, и к тому же тяжело дыша от долгого бега, в тревоге и смятении, как будто преследователи были близко и уже нагоняли его.
Затем на вопрос о том, как он убежал, он отвечал: "В разговорах за ужином они обещали утром принести в жертву звезде меня и твоего сына и воздвигли алтарь и положили дрова, причем мы не знали, для чего. И сказал мне это один из товарищей по плену, который сумел тайком расслышать их речь. Я же дал [мальчику] знать о намерении варваров, и говорил, что если мы не спасемся бегством, утром не засияет нам живым солнце и не видеть нам больше этими глазами лучи света.
И он, побоявшись быть схваченным, остался, ответив, что не избежит воли Божией, где бы он ни был, даже скрываясь в потайных местах.
Я же, когда в темноте увидел, что всех одолел сон - они ведь находились и в сильном опьянении, - сначала пополз, припадая к земле, чтобы, даже если кто-нибудь бодрствовал, он не обнаружил меня по очертаниям возвышающегося тела, а затем, немного отдалившись от стана, побежал бегом, держа направление сюда и быстро несясь на крыльях страха.
Рассудил я, что или бегством ускользну от намеченного ими убийства, или, схваченный, не претерплю ничего сверх предрешенной смерти, и вообще, предпочел неизвестность надежды верному злу. Ибо от той опасности, которой нельзя было избежать оставшись, естественно было уйти, вверив спасение помощи ног. Ведь мне известно, что многим и многократно они помогли больше, чем тысячи защитников, потому что ноги лучше других заботятся о собственном спасении, полагая все происходящее общим для всего тела.
И вот, я не обманулся в своем намерении, но спасся благодаря тому, на что я полагаюсь сразу вслед за Богом, и прибыл к вам, не претерпев, как видите, никакого зла. Страх же перед свирепостью варваров все еще стоит в моих глазах, я в ошеломлении от беззаконных их дел и полон ужаса от того, на что они осмелились.
Ибо, схватив в пустыне моего господина вместе со стратигом, когда те, закончив общественные дела, возвращались к вам, они отвели их к себе со всем имуществом, причем стратига, оказавшего сопротивление, изрубили в куски вместе со слугами, а моего - с сыном (
а тот был, как вы знаете, совсем молоденький мальчик), подчинившегося им, увели с собой. Поскольку же солнце уже приближалось к горизонту, они расположились лагерем там, где их застал вечер, и, устроив обильное угощение из награбленного у нас, взяли в сотрапезники и его с отроком, веля быть спокойным и совершенно ничего не бояться: он, мол, вернется домой целым и невредимым - так они обманывали - вместе с сыном, потому что остальных достаточно для выкупа двух душ.
И немного спустя они, казалось, начали исполнять обещание, приказав, чтобы те явились к ним, неся с собой воду и хлебы для пропитания, ради правдоподобия уловки, дабы надежда на жизнь благодаря припасам придала обману достоверность, и лицедейство казалось истинной заботой, а варварская хитрость не вызывала никакого подозрения в искусном злоумышлении.
А вместе с ними послали двух уже возмужавших юношей в качестве спутников, будто бы ради безопасности в пути, которым тайно поручили, отведя на небольшое расстояние от стана, зарубить их. Итак, провожатые, напав на них вышесказанным образом, закалывают мальчика прежде отца, чтобы тот мучился вдвойне, и видя убийство, и изведав смерть.. И сразу множеством ударов прикончили и его, громким голосом стенавшего об их вероломстве и обмане, - ибо мы слышали, как один жалобно рыдал, а другой кричал от боли и при каждом ударе испускал мучительный вопль, по звуку позволяя судить о наносимых ранах.
Итак, он, обманутый благими обещаниями, изведал жалостную погибель. Ибо следовало ему по бедствиям других догадаться о своих собственных, благодаря чему избежать смерти было уже нельзя, но можно было бы претерпеть ее, давно ожидаемую, более сносным образом — ведь нежданная беда, приступив, обязательно приводит в смятение, а ожидаемая, найдя разум готовым изведать ее, делает несчастье легче, поскольку оно уже было многократно рассмотрено в мыслях и пришествием своим не удивило подготовленного.
Дело в том, что вечером, за ужином, на котором они чествовали его здравицами, они захотели поиграть в обычную и любимую ими игру - заключалось же предстоящее развлечение в убийстве и заклании человека - и послали выпить одному из его слуг (а другого они убили перед тем). Тот же насилу принял по принуждению, потому что жажда из-за страха умерла у него еще прежде тела, но все-таки, испугавшись, принял.
Ибо когда он пил, принуждение было очевидно, выдавая недобровольность насильственным бульканьем, потому что уста его не посылали питье в горло спокойно, но глотательные мускулы, будто омертвев и не проталкивая как обычно, застаивавшееся и не проходящее питье, с трудом отправляли скопившееся между челюстями в гортань, словно в обрывистое ушелье, с громкими звуками глотков.
Затем они послали юношу умертвить его - ибо они поручают им убийства, с детства приучая к свирепости. И тот, ликуя, отправился на столь жестокое дело, смехом выказывая удовольствие от совершаемого, и, подойдя к лежащему, сначала ударил по шейным позвонкам, из-за твердости костей произведя небольшое рассечение. Потом, вытащив мем возле рта, он оттуда пронзил его от одного бока до другого, и, снова ударив по первой ране, вернулся, приплясывая и потрясая мечом в воздухе.
Тот же долго дергался от боли и со стонами извивался в крови, а в конце концов свернулся, пригнул голову к животу, подтянул туда же ноги, и, как будто желая подняться в такой позе, скатился на лежавшие рядом раскаленные уголья. И, видимо, ощутив еще большую боль от огня, он вынужден был снова, словно рыба, задергать руками и ногами еще сильнее, постоянно поднимая кверху обожженные части тела.
Но будучи уже неспособен помочь себе, потому что сила истекла из него вместе с кровью, он так и умер, истаяв, на костре, наказанный одновременно двумя мучениями, от меча и огня.
На следующий же день после этой драмы, когда мы путешествовали, как в пустыне, не прямым путем, но скитались, вынужденные среди пересеченной местности двигаться то туда, то сюда, огибая отвесные скалы и переправляясь через нехоженные и труднопроходимые овраги, они увидели с большого расстояния место, где росла кое-какая трава, и из-за зелени сочтя его удобным для стоянки, или же рассудив, что там живет кто-то из монашествующих, нацелили движение туда, направляя ход вьючных животных словно из открытого моря в гавань.