Страница 7 из 11
Придя же, они нашли, что место это не хуже их предположений и не обмануло надежды ложным впечатлением, потому что там было изобилие воды, своей чистотой радовавшей зрение еще прежде вкуса, а во рту приятностью вкуса обличавшей удовольствие зрения как ничтожное, была и трава, пригодная для выпаса животных. Итак, сняв с верблюдиц поклажу, они отпустили их пастись на воле, а сами побежали к воде, и стали пить, плескаться, умываться, просто не зная, как воспользоваться обилием воды.
Приплясывая возле нее и восхваляя источник, они увидели у подножия горы некий след хижины, и все побежали к ней на одном дыхании, соревнуясь опередить один другого, и, приблизившись, обступили пещеру. Ибо таково было это жилище, обнесенное у входа немногими камнями, чтобы звери не имели в него легкий доступ из-за открытости. Потом, вбежав туда по одному - потому что больше не помещалось -они вывели мужа, почтенного и видом, и нравом, и потащили за собой, не смутившегося, не побледневшего.
И поставив его на какой-то скале, они умертвили его камнями (потому что мечей у них не было), смеясь и припевая.
Затем, отойдя оттуда на небольшое расстояние, они схватили другого юношу, бледного, исхудавшего и несшего на лице приметы своего образа жизни, и его они так же прикончили мечом, причем он издавал благодарственные восклицания и выражал им признательность за то, что они лишили его жизни, пока он держался добродетели.
Ибо он говорил, что немало страшился неясности конца, как бы преткновение воли или какая-то внешняя причина не сломила твердость его намерения, убедив или заставив мыслить нечто иное помимо данных Богу обетов.
Не намного мы отошли оттуда, и вот появляется некое зеленое место - а такой вид ему придавали растущие деревья - и снова бегут к нему варвары, соревнуясь в быстроте ног.
Приблизившись же, они нашли маленький домик и в нем подростка, чьему мужеству и благородству подивились и сами варвары. Ибо он не согласился показать скрытые кельи и тем спастись, что ему было обещано, если покажет, и не пожелал ни выйти из хижины, ни снять хитон, сказав, что выдать могущих укрыться есть предательство, а повиноваться вообще какому бы то ни было принуждению - трусость и низость.
"Ведь упражняющимся в величии души, - сказал он, - непозволительно уступать страху, пусть и кажется, что угроза несет немалую опасность. Ибо привычка становится дорогой к большему, и трусость, раз научившись брать верх, велит пренебрегать и великими благами и учит предавать само благочестие, если страх перед несчастьями найдет волю уже павшей из-за трусости.
Ведь если сейчас я легко отброшу самостоятельность и самовластие помысла, опасаясь скорой смерти, разве, если мне будут предстоять пытки и угрожать истязания, я не переметнусь на сторону нечестия, приученный предпочитать полезному безболезненное? Поэтому, отчаявшись добиться ожидаемого, не медлите сделать то, что хотите, потому что я и мест, где живут боголюбивые, не укажу, хотя знаю их, и за дверь не выйду по вашему приказу, и гиматия не сниму, чтобы, пока я еще в сознании и владею своим выбором, меня не увидел кто-нибудь обнаженным и не узрел тело, доселе невидимое для моих собственных глаз.
После же смерти пусть над бесчувственным каждый творит все, что захочет, ибо это не упрек воле как побежденной, но невольное претерпевание бесчувствия, когда помысел, способный и обязанный противиться, уже отсутствует.
Ибо бездушное, конечно, бесчувственно, а бесчувственное непричастно страсти, непричастное же страсти по общему признанию свободно от обвинений за то, что претерпевает, равно лишенное власти претерпевать и не претерпевать.
Посему я умру внутри и в одежде, как мне заблагорассудилось, и не сделаю ничего против воли, насильно, словно раб, -я буду убит на той же площадке, где и состязался, и могилой будет мне эта хижина, давно принимавшая пот добродетели, а сейчас - кровь доблести".
Злодеи, не вытерпев такой его смелой речи и разъяренные мужеством его духа, словно взбесились и умертвили его столькими ударами, сколько вмещало тело.
Ибо каждый, желая выместить на нем гнев, не считал достаточным возмездием клинки предыдущих, если сам, погрузив меч, не утолял негодования собственноручно. Посему среди них было больше тех, кто поразил этого благородного человека мертвым, чем живым, и тогда только они ушли, пылая гневом, потому что истязаемого тела не хватило им для более тяжкой кары.
После же него нам встретились три путника в пустыне, которые немного утихомирили их еще распаленную ярость, удовлетворив остатки того бешенства, в которое он их привел. Ибо как дикие звери или охотничьи собаки, если добыча только покажется и убежит, раздражаются из-за неудачи и приходят в большее бешенство и попавшееся снова преследуют с большим рвением, возмещая прежнюю праздность вторичной надежностью, так и эти гнусные убийцы побежали к появившимся людям и, вытащив мечи еще до приближения, умертвили их сразу, как только добрались, напав на них с такой свирепостью, с какой обрушились бы на разозлившего их, если бы схватили его еще раз.
И еще не вложив мечи в ножна, но держа их в руках обнаженными и испачканными горячей и дымящейся кровью, они увидели две кельи в том месте, где проходили, расположенные не прямо на дороге, а сбоку по обе стороны, на расстоянии тридцати стадий друг от друга и пятнадцати - от того места, где мы находились, обе на равном удалении, словно точки окружности от центра круга.
Итак, разделившись, они пошли по половине на каждую, оставив на месте награбленную добычу вместе с вьючными животными. И в южной келье я не знаю, кого убили и как, а того, что жил к северу, когда он, почуяв наше приближение по стуку стрел в колчанах из-за быстрого бега, пустился в бегство, они, натянув луки, пронзили множеством стрел, Затем, когда он упал ничком, они, подойдя к нему, не оставили его умирать от уже полученных ран, которых было для этого достаточно, но еще дышавшего и бывшего при смерти перевернули на спину и рассекли от паха до ребер, а вывалившиеся из разреза внутренности, повисшие на боках с обеих сторон, стали тыкать копьями, пока не растерзали и их, прежде чем уйти.
После этих дел я, как уже раньше говорил, убежал, а что стало с твоим сыном, который остался, - не знаю. Оставил я его живым, но не с доброй надеждой насчет его жизни из-за перешептываний о [предстоящей ему] смерти".
Так что же претерпел я в душе (если была еще у меня душа), услышав это и явственно помня ночное видение, - ибо во сне я читал письмо, недавно врученное мне кем-то из знакомых, причем снаружи свитка было написано: "После Бога владыке моему и отцу блаженный Феодул"?
Сердце мое разрывалось, внутренности раздирались, сила была в параличе, словом, я истаевал всеми членами, услышав весть, согласную со сновидением и уже не оставлявшую сомнения или неуверенности в предположении о кончине, достоверность которого подтверждали два свидетельства. И словно оглушенный внезапным грохотом столкнувшихся туч, я уже не плакал и не стенал, но пристально смотрел на него, не мигая, застывшим взглядом.
Ибо управляющая веками сила, конечно, оцепенела внутри меня и бездействовала, оставив мертвыми органы чувств, руководимые искусством природы. Ведь такое чрезмерное горе приводит людей в остолбенение и делает бесчувственнее камней, и удерживает внизу слезную влагу, густотой дыхания мешая ей пройти к глазам. И Божественным промыслом одна из бывших там женщин, чьим сыном был убитый отрок (
ибо сумевшие укрыться уже оповестили о погибших), с трудом вывела меня из этого окаменения. Ибо когда она узнала, что сын ее был зарублен, мужественно сопротивляясь убийцам, она делом показала родство с ним, явившись поистине подлинной его матерью. Ибо надев праздничные одежды и переменив весь свой облик на более торжественный, она простерла руки к небу, воссылая к Спасителю Богу такие слова; "Тебе препоручила я сына, Владыка, и он у меня спасен и ныне, и до века; Тебе вверила отрока, и он сохранен поистине целым и невредимым.
Ведь я не думаю о том, что он умер или как окончил жизнь, но размышляю о том, что он избег всякого греховного опыта; не о том, что тело его было изранено и что он принял горькую кончину, но о том, что он принес туда чистую и непорочную душу и предал дух свой в Твои руки незапятнанным. Я исчисляю ранами награды и меряю ударами венцы: пусть бы и больше вместило твое тело, чтобы большее тебе было воздаяние.
Оттуда воздай мне плату за чревоношение, оттуда доставь вознаграждение за роды, оттуда ниспошли цену вскармливания. Раздели со мной награду за труды - ибо мы оба поработали сообща. Ты боролся, а я возлюбила раны, полученные в борьбе; ты подвизался, а я вместе с тобой радуюсь подвигу; ты противостал варварскому гневу, а я воевала с тиранией природы: ты презрел смерть, а я преодолела жалость; ты терпеливо перенес боль заклания, а я выдерживаю пытку разрывающихся моих внутренностей.