Страница 10 из 91
Эта конкретность личных отношений художника с Богом и есть основа того, что называется его идеалами.
Идеал есть не то, что "больше всего нравится"; идеал - это понятие о связи истины, добра и красоты, то есть о той полноте совершенства, в которую верует человеческое сердце. Представления об истине, добре и красоте - индивидуальные, национальные, вероисповедные и прочие - могут различаться, и сильно; но само триединство, сама полнота его и степень, есть конкретное существо идеала, его содержание, его иное имя, символ всякой веры; неполнота или ущербность этих представлений есть степень поврежденности образа Божия в человеке, степень удаленности от Христа - поскольку реальная полнота идеала воплотилась во Христе.
"...Образ Божий в человеке есть нечто динамическое. Он есть устремление к Богу, к совершенству. Это движение, которое не может остановиться",- писал протоиерей Александр Семенов-Тян-Шанский. Мера устремленности, степень динамики воплощается в поведении человека, в том числе в его труде, который - в смысле личных усилий - всегда есть творчество. В самую способность человеческого творчества Бог заложил задание устремления к идеалу, то есть к Богу, к Христу; это - задание "в поте лица" (Быт.3,19) искупать грех отпадения от Бога, а со времени Боговоплощения - звать к преображению человека, к гармонии с Богом, но - "памятуя, что эта гармония уже вошла в мир... в личности Богочеловека", через Его крестную жертву, указывающую всякому человеку путь к идеалу (протоиерей Александр). Художническое ощущение целостности мира, его смысла и цели, художническая способность непосредственно ощущать присутствие Божественного идеала в мире и в человеческом сердце - есть художественный гений. Творящий гений - это потребность в идеале, указанном Христом, приведенная в творческое действие; творящий гений - это религиозная потребность человека, являемая в процессе, в пути его духа; она может воплощаться как в художественном, так и в ином творчестве, а на высших степенях возможностей человека - в христианской жизни, в христианском подвиге, святости как "высшем художестве".
Искусство вовсе не "оспаривает духовное пространство молитвы", как пишет современный пушкинист,- оно порой усваивает функцию молитвы, непроизвольно стремясь уподобиться ей.
Гений есть потребность в молитве, жажда веры, дарованные человеку, приведенные в активное действие. Но связь религиозной потребности со своим Источником может быть, в силу поврежденности человеческой природы грехом, сама повреждена, извращена или вовсе разорвана, и это влияет на деятельность гения, ее плоды и его обладателя; в предельных случаях религиозная потребность меняет свой предмет, и Божья благодать, которою осенен человек и человеческий гений, подменяется тем, что С. Булгаков однажды метафорически назвал "черной благодатью".
В области искусства подобное происходит прискорбно часто, хотя и в разных степенях,- как в художественной практике и, соответственно, в судьбе художника, так и в теоретическом творчестве. Как бы ни был велик человеческий разум, он по природе дискретен и конечен: отдельное, множественное и сложное понятней ему и ближе, чем единое, целостное и простое; поэтому ему непосильно постигнуть простую целостность Бытия, заключенную в Первоначале всего сущего - Троице, Которая, по слову преподобного Андрея Критского, простое Существо, Единица присно покланяемая. В самом человеке эта простая целостность сказывается - в той мере, в какой человек сохраняет в себе образ и подобие Бога, - в нераздельно-неслиянном единстве ищущего, постигающего, изобретающего разума с воспринимающим, желающим, побуждающим чувством и с вопящей - к образу Божию, к Богу - совестью. Это единство дает человеку способность ощущать в самой жизни, своей и общей, присутствие нераздельно-неслиянной троичности Бога, проявляющейся, в доступных нам формах, как единство истины, добра и красоты. Тройственная целостность - разум, чувство, воля-совесть - лежит и в основе божественной способности всякого творчества, переданной человеку.
В силу поврежденностн человеческой природы ее троичность имеет тенденцию к утрате нераздельности, к распаду, к обособлению "ипостасей", при которой одни - в человеческом сознании и практике - гипертрофируются в своем значении, другие умаляются и каждая по-своему извращается и искажается: разум может тяготеть к бездушному рационализму и прагматизму, чувство оборачивается чувственностью, совесть подменяется голой бесчеловечной "волей" или, наоборот, безвольным "самоедством", и т.п. Деформируются отношения человека с окружающим миром, в том числе в сфере познания. Обособившийся разум стремится подвергнуть разъятию любую простую целостность, что-то в ней обособить в качестве более всего (или единственно) важного. Представляется, что путем разъятия облегчится познание - к примеру, познание того, что же такое искусство, каковы его сущность и цель.
На самом деле процесс познания таким образом запутывается. В качестве "самого важного" разум обособляет, как правило, то, что более всего у него "на виду", что наиболее явственно представительствует для него от лица всей полноты явления, в чем наиболее очевидна явленность познаваемого предмета.
Применительно к искусству такая наиболее очевидная явленность есть красота, воспринимаемая прежде всего началом чувства. Из полноты человечности, то есть печати образа и подобия Божия, воплощаемой в единстве разума, чувства и воли-совести, познающий разум выделяет и генерализует чувственное начало, которое, в случае искусства, представляется ему "наиболее" важным не только фундаментально, но и тотально. В результате художество как таковое целиком подводится под определение и специфику красоты, понятие искусства связывается целиком и исключительно с возможностями чувств. Та бытийственная полнота художественного творчества, в которой красота - как и другие "ипостаси" - не господствует над целым, а своим специфическим, особым образом служит полноте, втискивается в исключительно "эстетические" рамки. Таким образом искусство отчуждается от стремления к полноте идеала, от самого Источника этого свойственного человеку стремления, полнота идеала выглядит уже достигнутой, узурпируется, искусство претендует в человеческом сознании на роль религии - тогда как искусство есть лишь отблеск Божественной полноты и красоты.
Подобное может происходить и с другими "ипостасями" триады: наука, узурпируя начало истинности, начинает считать себя тоже "равноправным" (или "параллельным") с верою путем к "Абсолюту"; то же и с нравственным, политическим, экономическим учением, если оно обособляет из триады как "главное" - и присваивает себе как свое свойство - начало добра. Исторические примеры нет нужды приводить, и любой из них есть свидетельство того, что если речь и идет о каком-то "своем" пути, то не к Богу, и даже не к "Абсолюту", а к революции, ломке, смуте, к разрушению в человеческом сознании и сердце целостности Бытия, его троичного единства. Что же до красоты, то ее обособление как раз и превращает красоту в объект, за который "дьявол с Богом борется, а поле битвы - сердца людей" (Достоевский). Узурпация Божественного человеческим неизбежно оборачивается из акта "эстетического" - мировоззренческим и, значит, расползается из области суждений об искусстве на все другие области человеческого бытия. Не случайно эстетизм и "жизнестроительные" фантазии начала XX века оказались в числе обстоятельств, предшествовавших революции: ведь идеал блоковского "человека-артиста" вовсе не так, как иногда кажется, далек от пресловутого "строительства жизни по законам красоты" в учении Маркса-Энгельса.
Именно отождествление дела искусства прежде всего с функцией красоты и есть почва для проблемы "искусство и религия" в том ее мистифицированном виде, в котором она возрождается: в виде мифа о "двух религиях", двух параллельных путях к Богу - пути веры и пути искусства.
Понятно, почему проблема эта возникла и приобрела остроту в христианскую эпоху. Именно христианство открыло и сформулировало истину о Троичности Бога и именно оно постигло опасность тенденции к распаду образа и подобия Бога-Троицы в человеке. Постигнуть природу этой угрозы пытается, понятно, прежде всего разум; но, сам подверженный тенденции распада, захваченный энергией обособления, он не всегда в силах адекватно осмыслить процесс, внутри которого сам находится,- и в результате возникает мистифицированная проблема, где, с одной стороны, претензия эстетизма быть религией, а с другой - боязнь, ощущение "опасности" светского искусства, кажущегося и в самом деле "второй" верой, ложной религией, ересью, с которой надо бороться во имя истины Христа.