Страница 29 из 91
У Пушкина это звучит так: "Нельзя молиться за царя Ирода - Богородица не велит".
Стоит воздвигнуть город - прекрасный, любимый и самим автором,- но воздвигнуть его "назло" (на важную поэтическую роль этого слова, стоящего в самом начале "Медного всадника", обратил внимание А.Архангельский - В.Н.), неважно кому, надменному ли соседу или "Божией стихии",- как сотрясаются основы земли и на беззащитный город обрушивается зло - "злые волны", столь же своевольные в разрушительной мощи, сколь своевольна была созидательная сила; [Обратим внимание на мирный и тихий пейзаж, открывающий поэму ("Пред ним широко Река неслася..." и т.д.); первые же слова монолога: "Отсель грозить мы будем... прорубить окно...",- словно взламывают его; в образовавшуюся брешь (не "окно" ли?) и хлынут затем "злые волны" (в самом деле: "злые волны, Как воры, лезут в окна...").] и вот уже человек, обездоленный и обезумевший, "Как обуянный силой черной" грозит ("Отсель грозить мы будем...") кулачком бронзовому истукану и, "злобно задрожав", шепчет угрожающее слово, страшный перевертыш: "Добро, строитель чудотворный..." И снова, как по цепной реакции, в ответ на злобу несчастного, "назло" которому оказался построен дивный град, мертвый металл возмутился - как возмутились неодушевленные волны - и сдвинулся со своего места, и погубил окончательно бедного Евгения...
И какая разница, наяву это произошло или в помраченном сознании: истина остается истиной - "назло" есть "назло", и ничего сверх этого, и отвечает за это "венец творения".
Природа "высших истин" такова, что они суть простые истины. Но с некоторого - давнего уже - времени человечество убедило себя, что они-то и есть самые сложные. Ведь очень часто со сложным удобнее и легче иметь дело, чем с простым, - меньше ответственности. Поступить по совести, по правде, по простым понятиям о добре бывает трудно, это так, но вовсе не сложно: ведь правду знают все.
Правду знают все. На этой простой истине как раз и построен пушкинский художественный мир, отсюда и солнечность его, и трагизм.
Если так, то Пушкин - современнейший писатель, и слушать его надо так, как слушаем мы врача, объясняющего природу нашей болезни.
Вальсингаму нужно было ужаснуться собою, чтобы прозреть и погрузиться "в глубокую задумчивость". Пушкин так и оставляет его на пороге.
Ныне человечество подошло к порогу. Экология - уже не отрасль" биологии, а наука выживания. Она есть не что иное, как попытка мирскими средствами, средствами науки осмыслить мир как целостную и ценностную структуру, попытка научно отразить факт существования высших и простых истин, существования Правды, не зависимой от "точек зрения" и "позиций".
Эту-то задачу решил, этот-то факт отразил мирскими - художественными - средствами Пушкин. Его пророческая интуиция словно прямо обращена к нашей эпохе, когда только простая правда и может достойно противостать вселенской смерти.
1986
Под небом голубым
1. Много лет одним из популярнейших пушкинских стихотворений была "Вакхическая песня":
Да здравствует солнце, да скроется тьма!
Эти слова играли роль эмблемы времени. В последние годы я редко слышу эти стихи. У каждого времени свои песни и свой Пушкин. Сейчас чаще слышу другое: "Пир во время чумы". Эмблема сменилась.
Это хочется осмыслить. Не только в контексте нашей эпохи - тут-то все более или менее ясно,- но и в контексте Пушкина, творчество которого - единый мир.
Для этого придется вспомнить одну из главных лирических тем Пушкина, к которой не раз обращались исследователи, в том числе и я. Первые слова поэта, когда он узнал, что рана его смертельна, были: "Мне надо привести в порядок мой дом".
Дом для Пушкина ценность важнейшая, коренная, бытийственная. Дом - жилище, убежище, область покоя и воли, независимость, неприкосновенность. Дом - очаг, семья, женщина, любовь, продолжение рода, постоянство и ритм упорядоченной жизни, "медленные труды". Дом - традиция, преемственность, отечество, нация, народ," история. Дом, "родное пепелище", - основа "самостоянья", человечности человека, "залог величия его", осмысленности и неодиночества существования. Понятие сакральное, онтологическое, величественное и спокойное; символ единого, целостного большого бытия.
На протяжении лет Дом представал у него в разных обликах и масштабах. В Лицее - шутливо стилизованное под "келью" жилище молодого и беззаботного "мудреца"-вольнодумца. В стихотворении 1819 года "Домовому" впервые появляется "семьи моей обитель". "Узнике" - "темница сырая", откуда хочется улететь. Во второй главе "Онегина" (1823) с юмором и даже иронией, но и со скрытой завистью рисуется устойчивость домашнего деревенского быта.
Вскоре после приезда в Михайловское, в двойном изгнании и огромном одиночестве, возникает новый образ:
Земля недвижна; неба своды,
Творец, поддержаны Тобой,
Да не падут на сушь и воды
И не подавят нас собой.
Авторское примечание: "Плохая физика; но зато какая смелая поэзия!" - сегодня можно прочесть решительнее: плохая физика - но зато какая верная метафизика. В "Подражаниях Корану" эта метафизика Дома развита и разработана: "Зажег Ты солнце во вселенной, Да светит небу и земле, Как лен, елеем напоенный, В лампадном светит хрустале". Солнце - "святая лампада" Дома, которая горит всегда. В качестве Дома предстает все Творение - Мир, или, по-древнегречески, ойкос (дом); тема впервые обнаруживает свой сакральный характер.
Однако после этого, словно спрыгнув с неба на землю, автор резко сужает масштабы. 1825 год: "Наша ветхая лачужка И печальна и темна. Что же ты, моя старушка, Приумолкла у окна?" Маленькое убежище двух одиноких людей, окруженное извне бурею, мглой, вихрями,- почти экзистенциалистское ощущение сиротства; единственное утешение- "Спой мне песню... выпьем, добрая подружка...". Наш классический вариант: грустно, одиноко, безвыходно? - выпьем и споем. Лучший выход, когда от тебя ничего не зависит.
"Зимнему вечеру" предшествует как раз "Вакхическая песня". Вот тут открывается нечто совсем неожиданное.
Что смолкнул веселия глас? Что же ты, моя старушка,
Приумолкла у окна?
Раздайтесь, вакхальны припевы! Спой мне песню...
Да здравствуют нежные девы
И юные жены... Выпьем, добрая подружка
Бедной юности моей...
Полнее стакан наливайте!... ...Где же кружка?
Что смолкнул веселия глас? Сердцу будет веселей.
Да скроется тьма! Буря мглою небо кроет...
И печальна и темна...
"Зимний вечер", выходит, своего рода вариация "Вакхической песни". И там и там - некое ограниченное пространство: в "Зимнем вечере" материальное, в "Вакхической песне" идейное: замкнутый круг единомышленников, друзей "муз" и "разума", за пределами его - "тьма" ("Буря мглою..."). От участников пира ничего не зависит, они лишь ожидают "ясного восхода зари" с полными стаканами и вакхальными припевами.
В "Вакхической песне" мне всегда чудилась какая-то тайна; или секрет; или странность. Лучезарное, сверкающее, словно отлитое из золота, стихотворение светит как бы отраженным светом, изнутри же излучает темную ауру одиночества. В нем, вполне годном быть гордым гимном просветительства, есть свойственная этой идеологии эйфорическая безопорность и абстрактность. Не столько жизнь, сколько эмблема. Неудивительно, что, проецируясь в "Зимнем вечере" на обыкновенную человеческую жизнь, эта эмблема даже тему Дома заставляет горчить и отдавать заброшенностью.
Тут просматривается, вероятно, процесс роста, в котором дар то и дело опережает своего обладателя, видя и зная больше, чем он. В "Подражаниях Корану" поэт был выведен на уровень темы Дома как метафизической, сакральной темы Творения, где "святая лампада" Солнца, зажженная Творцом для человека, никогда не гаснет и где человек никогда не одинок. Но воплотив то, что знает дар, сам поэт словно бы забывает об этом: "Вакхическая песня", похоже, - попытка силовым приемом преодолеть момент уныния, обернувшись на тот просветительский оптимизм, с которым в ходе кризиса начала 1820-х годов произведен расчет (хотя, по-видимому, и не полный).
Дар, однако, и тут оказывается мудрее и сильнее "идеологии". Пирующие пируют во "тьме", которую освещает "лампада", но не "святая", а обыкновенная и к тому же символизирующая "ложную мудрость"; при ее-то свете они и воспевают просветительский кумир "разума"; однако в конце откуда-то возникают совершенно не свойственные Просвещению ноты: истинное Солнце, которого ждет автор и свет которого затмит лампаду "ложной мудрости", - оно, оказывается, "святое" и "бессмертное" солнце "ума" ("ум", греческий "нус", есть категория не рациональная, а духовная, от неоплатоников перешедшая в христианское учение). Интуиция дара чуть ли не контрабандой, помимо намерений автора наводит свой порядок: одухотворенность одерживает верх над "идеологией" (как в "Зимнем вечере" тоска и грусть одухотворяются простой человеческой нежностью к живому и близкому человеку).