Страница 63 из 91
Этой "бедой незваной" и оказывается сам Дадон, "беду" свою он несет в себе - и словно сам себя же убивает: "хватив" Звездочета "жезлом по лбу", тут же получает удар "в темя".
Каковы поступки, желания, помыслы человека - такова и его судьба. В сущности, все три странные фантома - не герои, а символическое воплощение исполнения желаний героя, а тем самым - и его судьбы. Судьба совершилась, герой обратился в ничто - исчезли и они: один "упал ничком, да и дух вон", другой "взвился", третья "пропала".
Но это уже не сказка. Это в полном смысле литература, возникшая из сказки. По идейно-художественным приемам это близко, скажем, к "Шагреневой коже" Бальзака, к "Портрету Дориана Грея" Уайльда, это, наконец, близко к философской фантастике XX века: припомним, например, "Солярис" Ст.Лема, где "мыслящий океан" (ср. тему и роль моря у Пушкина) отзывается на тайные помыслы героев, воплощая их в реальность.
Сходная с современной фантастической философской притчей, эта сказка в то же время напоминает древний жанр учения или поучения, где жизненные и нравственные уроки увязывались с религиозной концепцией мироздания; недаром последнее слово сказки - "урок". "Урок" этот, однако, вовсе не языческого мифологического свойства. Для языческого сознания, как уже говорилось, бытие безразлично к человеку; и потому человеческая судьба - вещь необратимая, ее не исправишь и не искупишь, такой вопрос даже и не ставился, человек словно попадал в капкан. У Пушкина не так. У Пушкина бытие не ставит человеку ловушку, а ведет с ним диалог. В финале пушкинской сказки совершенно ясно, что Дадону дается возможность выбора. Если бы он сдержал свое слово, если бы впервые в жизни поступил по правде, предпочел бы не ударить, а отдать - вся его жизнь была бы искуплена, ибо он сам стал бы другим, оплатив ее добровольно. Но он остался таким, каким был, и потому расплатился за эту жизнь иначе - обратившись в прах, поскольку ни во что другое такая жизнь перейти не может.
Мрачность подобного финала подчеркивает, оттеняет наличие той светлой возможности, которая у человека есть, которая ему предлагается. В мире "Сказки о золотом петушке", в пушкинских сказках вообще (вспомним: "Тут они во всем признались, Повинились, разрыдались... Царь для радости такой Отпустил всех трех домой") судьба - в отличие от мира языческого, мифологического - вещь в принципе обратимая, искупление - реально, даже в самый последний момент: у человека всегда, пока он жив, есть возможность раскаяться, стать иным, исправить свой путь, свою душу и тем открыть ей тропу к бессмертию; все зависит от желания и готовности к этому.
Завершающая цикл "Сказка о золотом петушке" многим отличается от остальных сказок - прежде всего своим суровым, даже грозным пафосом, заставляющим вспомнить то Ветхий завет, то (в связи с ее восточными оттенками) Коран,- но внутренне она неотъемлемо принадлежит христианской культуре, воплощает христианский взгляд на мир и человека, на бытие и человеческую судьбу.
Ее таинственность и драматизм - не чисто литературный прием, в них отразился драматический, нередко и трагический, жизненный опыт самого поэта, опыт, обретенный в личном пути - пути, руководимом "духовной жаждой" и взыскательной, порой до жестокости, личной совестью гениального, но смертного и грешного, как все мы, человека. "Сказка о золотом петушке", как и "Сказка о рыбаке и рыбке", касается не только индивидуальной судьбы - в ней явственно символическое, эсхатологическое, даже апокалиптическое начало, она - о человеке, о целях бытия, о том, как понимать смысл и цель земной жизни человека. Это делает ее одним из главных произведений позднего Пушкина с его сосредоточенностью на том, что Достоевский называл "последними вопросами".
В цикле пушкинских сказок повторилась, в своеобразном и сжатом виде, история разрушения жанра древней сказки и возникновения литературы. Пушкин не всуе назвал эти произведения "новыми русскими сказками". Непризнанные сами, они оказали мощное опосредованное (в первую очередь - через роман "Капитанская дочка") влияние на становление русского реализма с его стремлением не только к эмпирической "правде жизни", но и к высокой правде духа,- становление, в котором фольклор получил, во многом с легкой руки Пушкина, роль активной творческой силы.
Сохранив опору на древние мифологические представления о бытии как системе твердых законов, Пушкин в своих сказках преодолел ограниченность создавшего сказку языческого сознания: построил картину мира, в котором любовь и верность превыше законов, а главное чудо - человек: существо, одаренное не только физическим естеством, обреченным разрушению, смерти, но и душой, духом, истинная природа которых - жизнь, вечность.
Последняя сказка цикла сурова. Но ее суровость еще ярче оттеняет красоту и добро мира пушкинских сказок. Это светлый мир. То есть - такой, в котором ясно, что светло, а что темно, что высоко, а что низко. Это не мир сплошного добра - это мир ясности духа. Благодаря развернутости к жизни духа, в которой есть возможность добра, истины, красоты, милосердия, искупления, бессмертия, художественный мир сказок Пушкина, несмотря на "разрушение жанра", остается целостен и нерушим, неразъято прекрасен, вечен и полон неиссякающей радости бытия (более детальное рассмотрение пушкинских сказок см. в моей работе "Добрым молодцам урок" ("Поэзия и судьба". М.,1987; М.,1999). - В.Н.).
1991, 1999
Евгений Онегин" как "проблемный роман"
В середине февраля 1825 года в лавке петербургского издателя и книгопродавца Ивана Васильевича Оленина поступила в продажу новая книжка, небольшая, в стихах. Герой ее был дворянин - молодой, состоятельный, полный сил человек, которого неожиданно поразил странный и тяжелый недуг - апатия, угрюмое равнодушие ко всему на свете.
Он более или менее образован, умен, разбирается в литературе, великолепно танцует, имеет громадный успех у женщин и великий мастер кружить им головы. Бывает во всех модных - или, как сказали бы сейчас, "престижных" - домах столицы, встает когда хочет, хоть заполдень, обедает в знаменитом французском ресторане, на столе все, что душе угодно. Потом - театр, где молодой человек проводит половину времени за кулисами, в обществе очаровательных артисток. Поздним вечером, скорее даже ночью,- в гости, на бал, где веселье до утра. Чем не жизнь?
А ему тошно: жизнь потеряла для него всякий смысл.
На этом рассказ обрывался.
В кратком авторском предисловии говорилось:
"Вот начало большого стихотворения, которое, вероятно, не будет окончено".
Это была только первая глава. Все ждали продолжения.
Но никто не предполагал огромности события, происшедшего в отечественной литературе. Вряд ли и сам автор - ему в момент выхода книжки было всего 26 лет - догадывался об этом.
С тех пор прошло около полутора веков. Роман в стихах "Евгений Онегин", став центральным произведением Пушкина (даже время работы над ним - это центральное семилетие пушкинского творческого пути), оказался также и центром всей классической русской литературы, которую один западноевропейский писатель назвал святой литературой и которая до сих пор - чудо и загадка для всего мира. Эта книга стала бесспорной вершиной национальной поэзии, и в то же время она заложила основы и дала своего рода "программу" русского классического романа как главного жанра литературы и центра всей русской культуры. Она создала вокруг себя сферу влияния, которую составила, в сущности, вся русская классика и к которой не смог остаться безразличным практически ни один из крупнейших художников последующего времени. От "Героя нашего времени" до "Поэмы без героя" Ахматовой, от "Обломова" до "Бесов" Достоевского, от "Возмездия" Блока до "Василия Теркина" Твардовского и пьесы "Медведь" ("Обыкновенное чудо") Е.Шварца и дальше - вся наша литература пронизана "Евгением Онегиным".
Мы сегодня очень много знаем об этом романе.
Подробно исследованы черты романа как "энциклопедии русской жизни" (Белинский) начала XIX века, его связи с европейской и мировой культурой; его место в творческой эволюции Пушкина и в его жизни, как и чем перекликается роман с другими пушкинскими произведениями; существуют обширные комментарии к роману, имеющие энциклопедический характер, благодаря которым нам понятно и то, что было ясно только для современников, и то, что им было еще не видно, в чем Пушкин их опередил; нам нетрудно узнать, к кому обращается автор и кого имеет в виду там-то и там-то, на что намекает вот здесь и здесь, и кто такие Ричардсон и Мармонтель, Юлия Вольмар и Мельмот, и что такое "онегинская строфа" и "лирическое отступление", и как понимать слова "другие сени", и многое-многое другое. Но часто ли мы задаем себе вопрос: а про что это произведение, почему оно до сих пор