Страница 65 из 91
Наиболее яркое и законченное выражение такие взгляды получили во французской материалистической философии XVII-XVIII веков, о которой Пушкин писал: "Ничто не могло быть противуположнее поэзии, чем та философия, которой XVIII век дал свое имя. Она была направлена противу господствующей религии, вечного источника поэзии у всех народов, а любимым орудием ее была ирония холодная и осторожная и насмешка бешеная и площадная... все высокие чувства, драгоценные человечеству, принесены в жертву демону смеха и иронии, греческая древность осмеяна, святыня обоих Заветов обругана..." Высокая духовная сущность человека как образа и подобия Бога была отодвинута на задний план, так сказать "вынесена за скобки" (то же самое происходило и с самою верой в Бога), а на первый план вышло представление о человеке как бесконтрольном "пользователе" мира, как потребителе вселенной.
Возник удивительный парадокс: описанное выше мировоззрение начало с того, что приравняло человека к Богу - Творцу и Хозяину мира, по существу подменило Бога человеком,- а кончило тем, что на практике приравняло человека к животному.
Ведь именно животное руководствуется в своем поведении элементарными потребностями, то есть - желаниями, хотениями: есть, пить, размножаться, играть, отдыхать и пр. Если все эти потребности удовлетворяются - животное довольно, ему хорошо, оно достигло всего, чего ему надо.
Оглянемся теперь на описанный в первой главе романа "день Онегина". Оглянувшись, мы увидим, что все действия героя, вся его жизнь определяется в конечном счете именно элементарными хотениями, простейшими потребностями в наслаждениях разного рода - будь то в ресторане или театре, на бале, при любовных похождениях и т. д. Он ест и пьет, развлекается, переодевается, красуется перед женщинами, обольщает их, спит "в тени блаженной", снова ест, развлекается, гуляет, обольщает, спит и т.д. - и это все. В жизни Онегина воплощается описанная выше философия потребления мира человеком, "философия удовольствия" (на научном языке - гедонизм), которую Достоевский позже назовет "пищеварительной философией" и в которой на главном месте - мое хотение, мое желание, мои страсти и потребности. (Единственное, чему подчиняется герой Пушкина, кроме собственных желаний,- это "недремлющий брегет", часы, мертвый механизм, который повелевает герою делать то или другое, управляет его жизнью и вносит некую видимость порядка в это бессмысленное существование.)
Человек, воспитанный в таком миропонимании, озабочен только тем, чтобы взять от жизни как можно больше для себя, прежде чем бесследно исчезнуть, превратившись в горсть праха. Такой человек
И жить торопится, и чувствовать спешит.
Таков, как мы помним, эпиграф к первой главе романа.
3. Homo usurpator
Итак, что же такое человек: подобие Бога или животное? При материалистическом подходе этот вопрос неразрешим: ведь очевидно же, что хотя в человеке много черт, свойственных зверю, но его сущность этими чертами не исчерпывается; что существует нечто, решительно отличающее человека от всего остального живого мира. Что же это за отличие?
Западноевропейская философия попыталась-таки ответить на этот вопрос - ответить в знаменитой формуле французского философа Дени Дидро: человек - это животное, которое рассуждает.
Надо сказать, это весьма лукавый логический ход. Ведь способность рассуждать ровно ни к чему не обязывает: с помощью искусного рассуждения (или, как сейчас модно говорить, "дискурса") можно объяснить и оправдать все что угодно, представить себя и любой свой поступок в самом выгодном свете.
Роман Пушкина дает этому пример. Онегин ведь по-своему "рассудителен": вспомним отмеченную в первой главе способность "коснуться до всего слегка", то есть рассуждать о чем угодно, только бы произвести впечатление. А на деле он эту свою способность демонстрирует в четвертой главе, в своем "нравоучительном" монологе перед Татьяной, где он с неподражаемым искусством умудряется и красиво, "мило" (как здесь же говорит автор), "благородно" (как скажет потом Татьяна) отвергнуть любовь девушки, которая ему неинтересна, не в его вкусе, и в то же время предстать перед ней в мрачно-завлекательном свете и заронить в ее сердце на всякий случай искру надежды ("Я вас люблю любовью брата И, может быть, еще нежней"), и блеснуть учительской мудростью и знанием жизни,- и все это без всякого коварного умысла - просто по привычке, и с наилучшими намерениями, и для своей пользы и удовольствия. А началось все с самого чистого побуждения: "...обмануть он не хотел Доверчивость души невинной". Онегин словно двоится: в его сердце есть, как скажет позже Татьяна, "и гордость, и прямая честь", и в то же время он на каждом шагу оказывается, по ее же словам, "чувства мелкого рабом"...
То же самое и в шестой главе: получив вызов Ленского и без всякого раздумья приняв его, Онегин тут же понимает, какой ужасный, неблагородный, неумный поступок совершил, жестоко корит себя, но рассуждение убеждает его в том, что менять решение "поздно": "шепот, хохотня глупцов" оказываются важнее, чем вопрос жизни и смерти, чем укоры совести.
Воззрение на человека как на существо, отличающееся от зверя (вспомним, кстати, укор Онегина самому себе: "Он мог бы чувство обнаружить, А не щетиниться, как зверь") не совестью, а способностью к "рассуждению", воззрение, ставящее на первое место интерес, удобство, выгоду материальную или моральную, было усвоено русским обществом послепетровского времени. Унаследованное из европейского XVIII века, оно считалось передовым, истинным, трезвым - то есть лишенным всяческих "предрассудков". Предрассудками считались, говоря словами Пушкина, "все высокие чувства, драгоценные человечеству", все представления о человеке как существе духовном, не ограничивающемся элементарными физическими и эмоциональными "потребностями". Во второй главе романа Пушкин характеризует миропонимание "онегинской" эпохи так:
Все предрассудки истребя,
Мы почитаем всех нулями,
А единицами - себя.
Мы все глядим в Наполеоны,
Двуногих тварей миллионы
Для нас орудие одно;
Нам чувство дико и смешно.
Имя Наполеона появляется не случайно. Это гениальное дитя Революции, "мятежной вольности наследник и убийца", как назвал его Пушкин, стало практическим воплощением философии потребления мира человеком, философии свирепого эгоизма, который для удовлетворения своих желаний, себялюбия, властолюбия не останавливается ни перед чем, готов всех окружающих людей превратить в свое "орудие": ведь они для него не более чем "двуногие твари", только и годные быть орудием. Прозвищем Наполеона, его, по существу, вторым именем в Европе было - узурпатор, то есть человек, незаконно присвоивший власть; так обычно переводится это латинское слово. На самом деле буквальное значение слова гораздо шире: латинское "usurpo" значит пользуюсь, использую, употребляю - и, значит, "узурпатор" можно перевести как "потребитель". Вот Наполеон и стал символом человечества, подменившего Бога человеком, узурпировавшего власть над миром, который Богом - а не человеком - сотворен; символом человека-потребителя. "Мы все глядим в Наполеоны..."
"Наполеоновский" взгляд на все окружающее как на нечто, существующее только для моей пользы и удовольствия, усвоен героем романа с юности - и чем дальше, тем больше начинает, пусть неосознанно, тяготить его, а в конце концов приводит к разочарованию и "русской хандре".
"Страдающим эгоистом" назвал Онегина Белинский. Евгений действительно страдает - но сам не понимает отчего. Ему кажется - оттого, что жизнь дурна сама по себе, что мир устроен плохо; на самом же деле плохо устроена жизнь самого Евгения, неестественная, бессмысленная, унижающая человеческое достоинство; он страдает от усвоенного им искаженного воззрения на жизнь и назначение человека, страдает оттого, что истина подлинно человеческой жизни ему неведома. И автор любит этого человека именно за его страдание: оно означает, что Онегин не до конца испорчен плоской философией жизни, которая им усвоена, что в нем немало внутреннего, нравственного здоровья,- иначе Евгений не тяготился бы своим "недугом", причину которого, как говорит автор, "давно бы отыскать пора". И автору хочется, чтобы его герой "отыскал" эту причину своей тоски, чтобы он прозрел, нашел себя, увидел истину.