Страница 72 из 91
Думали также, что этот ответ - дань приличиям света, страху перед мнением людей, в лучшем случае - "чувству долга"...
Нет, нет и нет. Каждое из этих мнений - не более чем привычка мерить любой поступок на свой аршин, судить по себе.
Все, что мы знаем о Татьяне, говорит, что это - бесстрашный человек, женщина могучих чувств, способная на подвиг и самоотвержение и не боящаяся никакого человеческого суда. И самое огромное из ее чувств - это любовь к Онегину. Никому не пришло в голову, что эта любовь и есть причина ее отказа: не единственная (ибо Татьяна и в самом деле человек, верный своему слову, своему долгу, и нарушить брачный обет, который для нее свят, она не может), но - главная. Ведь она видит, что Евгений ничего не понял в собственной своей любви, что он стоит на той же нравственной ступени, что и тогда, при их объяснении в саду, что - как возражал Достоевский Белинскому, назвавшему Татьяну "нравственным эмбрионом",- Евгений сам поистине "нравственный эмбрион"; а это значит, что пойди она ему навстречу - он не выдержал бы этого испытания (как верно говорит Достоевский) и все обернулось бы очередным для нашего героя любовным приключением. Слишком велика и подлинна любовь Татьяны, чтобы она могла пойти на это: в таком случае и Евгений остался бы таким же, каким был, и упал бы еще ниже, и она потеряла бы веру в него и уважение к себе - и тогда, в грязи и измене, наступила бы смерть этой любви - возмездие за то, что страсть поставлена выше совести и любви.
Татьяна - страстная натура, и она по себе знает, в чем различие страсти и любви, и навстречу страсти пойти не может.
"Нет,- говорит Достоевский,- есть глубокие и твердые души, которые не могут сознательно отдать святыню свою на позор, хотя бы из бесконечного сострадания. Нет, Татьяна не могла пойти за Онегиным".
Когда она говорит Евгению "нет", когда окончательно и навсегда расстается с тем, кому мечтала отдать всю себя,- она жертвует собою ради Онегина. И именно этим и себя сохраняет, спасает как личность.
Смысл этой жертвы указан в одной из последних строф романа:
Она ушла. Стоит Евгений,
Как будто громом поражен.
В какую бурю ощущений
Теперь он сердцем погружен!
Это последнее, что мы о нем узнаем: не убит отказом, не обижен, не разочарован, не разгневан, не смущен или опечален, но - как будто громом поражен. Ничего подобного поступку Татьяны он не мог себе представить - он, для кого главный закон жизни это закон хотения, закон угождения своему "я". Она любит его, вторично призналась в этом; а теперь и он любит ее и признался в этом ей; стало быть, они на пороге "блаженства", а значит, никакие преграды не в счет - ведь так всегда должно быть, когда два человека пылают взаимной страстью!
Но она говорит "нет".
Потому что есть преграда, которую она перейти не может и не хочет: любовь, слитая с совестью,- или совесть, облеченная в любовь.
Герой Достоевского ("Сон смешного человека") говорит: "Я видел истину!" Нечто подобное случилось с пушкинским героем. На его глазах перевернулся мир: поступок Татьяны показал ему, что существуют иные ценности, иная жизнь, иная любовь, чем те "чужие причуды", к каким привык он, "Москвич в Гарольдовом плаще", страдающий от "несовершенства мира". Он увидел это - а значит, не все потеряно, и Можно перестать быть "пародией", и найти себя, и "верить мира совершенству". Иначе говоря, "гром", поразивший героя со словами Татьяны, может преобразить его.
Может... но большего нам знать не дано: как раз в этот момент заканчивается, обрывается, как туго натянутая струна, роман, где история мыслящего человека послепетровской России - с судьбой которого связаны и судьбы самой России - только начата.
Теперь мы можем заново и сполна оценить тот мощный и гениально неожиданный эпический разворот, какой придан сюжету темами Наполеона, Жанны д'Арк и Москвы, горящей, но не поступающейся своей честью; темой иноземного нашествия и жертвы во имя Отечества. В конечном счете - темой России, которая воплощена в Татьяне.
И теперь же - только теперь, когда роман весь перед нами,- можно увидеть, что жертва Татьяны была не единственной: ей предшествовала другая - о ней, сам не сознавая глубины своего прозрения, говорит Онегин в письме: "Несчастной жертвой Ленский пал..."
8. Жертва
Пути Господни неисповедимы, говорится в Священном Писании. Неисповедимым образом Ленский стал той жертвой, которая, может быть, спасла Татьяну.
Это страшно сказать - но иначе зачем автор в третьей главе предупреждает сотрясаемую страстью чистую девушку: "Погибнешь, милая..."? А ведь это только начало. В шестой главе, после именин, после проделок Онегина на бале, Татьяна оказывается на краю бездны:
Его нежданным появленьем,
Мгновенной нежностью очей
И странным с Ольгой поведеньем
До глубины души своей
Она проникнута; не может
Никак понять его; тревожит
Ее ревнивая тоска,
Как будто хладная рука
Ей сердце жмет, как будто бездна
Под ней чернеет и шумит...
"Погибну, - Таня говорит, -
Но гибель от него любезна.
Я не ропщу: зачем роптать?
Не может он мне счастья дать".
Она готова "погибнуть": переживания этого дня, "чудно нежный" ("И, может быть, еще нежней") взгляд Онегина, его флирт с Ольгой, ревность - все это отняло у нее последние силы, отняло способность к сопротивлению овладевшей ею страстью, она готова на что угодно - без любви с его стороны, без счастья, без всяких условий; но для девушки ее склада потерять свою честь - безусловная гибель, после этого незачем жить,- так пусть будет гибель, раз ничего другого ждать она от него не может!
Это - Татьяна. Не небожительница, а женщина из плоти и крови, с могучими страстями и кристально цельным характером, человек, способный сделать выбор и отвечать за него. Зная о ней это, мы можем оценить, чего ей стоил ее последний ответ любимому ею Евгению.
Но ведь она могла погибнуть - потому что была готова, потому что решилась на это.
Она не погибла потому, что погиб Ленский.
Ленский погиб - и его убийца уехал из тех мест, где могла совершиться гибель Татьяны; и в его отсутствие Татьяна узнала и поняла Онегина, и тогда было принято решение выйти замуж; и теперь, став блестящей княгиней и предметом его безумной любви, пережив великую драму сердца, она своим поведением открывает Онегину великую истину подлинной жизни и подлинной любви - и его потрясенное безмолвие дает нам надежду на его прозрение.
Ничего этого не было бы, если бы не погиб прекрасный, простодушный, пламенный, чернокудрый юноша-поэт, "русский мальчик" с возвышенной геттингенской душой.
Сколько еще мальчиков погибло в бурях российской истории!
Две жертвы - и какие жертвы! - положены к ногам Онегина - русского мыслящего человека, с неведомой для автора судьбой которого связана судьба Отечества, от духа, сердца и разума которого зависят пути России.
9. "Вот начало большого стихотворения, которое, вероятно, не будет окончено",- писал Пушкин о первой главе. И - как в воду глядел. Сюжет романа окончен, но "большое стихотворение" не окончено, оно продолжается. Оно продолжается в русской культуре, русской литературе, в которой едва ли не все истинно великое так или иначе - сюжетами, проблемами, мотивами, героями - тяготеет к "воздушной громаде" романа как к своему "солнечному центру", как к тихому подземному огню. Оно продолжается в нашей жизни, в судьбе России, в ее нынешней истории, в нашем времени, столь ясно, драматично и страшно напоминающем об эпохе петровской революции. Оно, это "большое стихотворение", как оказывается сегодня, неимоверно опередило свое время - не зря оно так плохо понято было современниками и даже близкими потомками, усвоившими чрезвычайно ограниченную исторически формулу Белинского: "энциклопедия русской жизни". Энциклопедия есть свод остановленных знаний, стареющих со временем; "Евгений Онегин" есть, по слову того же Белинского, "вечно живущее и движущееся явление".
К сожалению, однако, мысль Белинского о "вечности" пушкинского романа часто на практике остается лишь красивой декларацией. В комментариях и в большинстве литературоведческих работ "Евгений Онегин" рассматривается как явление скорее "остановленное" в исторической ретроспективе, в своем времени, чем "движущееся" сквозь время; как великий "памятник литературы", тесно связанный со своей эпохой, а не живое слово, обращенное из своей эпохи в будущее.
Настоящая работа призвана хотя бы отчасти уравновесить этот перекос, сосредоточив все внимание на том сверхвременном и сверхлитературном содержании романа, которое делает его явлением и впрямь "вечным", выводит из тесных рамок "своей эпохи", из внутрилитературных, внутрифилологических пределов - в область живой, движущейся жизни, частью которой являемся мы с вами, уроки которой действительны для каждого из нас.