Страница 74 из 91
Могут возразить: сопоставимо ли это с террором против сотен тысяч, миллионов?
Ведь человеку советскому трудно понять, что такое, на протяжении ряда досоветских веков, было для русского человека - царь.
В одной из самых напряженных сцен "Бориса Годунова" Борис, встревоженный тем, "Что в Кракове явился самозванец И что король и паны за него", интересуется вовсе не тем, чем - с нашей современной точки зрения - должен интересоваться в такой ситуации "лидер" государства: вовсе не численностью угрожающих ему сил, не тем, какие иные силы за ними стоят, чьи интересы представляют,- нет, его волнует только одно: "Узнал ли ты убитого младенца,- спрашивает он Шуйского, посланного им когда-то, после гибели царевича, в Углич,- И не было ль подмена?" Трижды он задает этот один-единственный вопрос, добиваясь от Шуйского, под страхом казни, откровенного ответа. То есть самое главное для Бориса - кто ему угрожает. Если самозванец - все решает сила. Если чудом уцелевший наследник, то есть законный царь,- с ним Бог, и дело Бориса безнадежно.
"Никто против Бога да против царя", "Один Бог, один государь", "Бог на небе, царь на земле" - такие пословицы, а их у нас было не счесть, выражали народное отношение к царской власти, народное понимание ее сущности. Царская власть мыслилась не как административная, понимание ее было не политическим, не юридическим, вообще не мирским - оно было связано с духовной основой России - православной верой.
"Царство Мое не от мира сего" (Ин.18,36). Эти слова Христа определяют существеннейшую черту православного христианства - его "неотмирность", свободу от излишней привязанности к временному, преходящему, острое сознание того, что все земное непрочно и заслуживает лишь относительного внимания в перспективе Царства, которое не от мира сего. Отсюда характерное преобладание идеализма над прагматизмом, черта, глубоко соответствующая национальному характеру как в его лучших, так и в прискорбных проявлениях. Жизненная практика редко соответствовала высоте православного идеала - отсюда огромная роль понятия греха в народном сознании и в русской культуре. В силу высоты устремлений, высоты требований к человеку - рядом с сознанием нашей греховности - допетровская Русь, при всем темном, что в ней было, называлась Святой Русью, и название это было народным.
Церковь была абсолютным центром русской жизни; это было не "учреждение", не общественный институт или идеологическая платформа, но совокупное, соборное единство всех православных, от крестьянина (видоизмененное христианин) до царя. Перед Богом и Церковью все считались равны, ее духовным и нравственным руководством была проникнута вся жизнь, ее пастыри перед Богом отвечали за души людей.
Заботой же царя было отвечать за те земные условия, при которых могла осуществляться христианская жизнь народа; царское звание возлагалось на монарха - через Церковь - Богом.
Конечно, все это - в идеале; и царь - человек, и Церковь - люди; но когда в человеческой истории удавалось людям воплотить неотмирный идеал в мирской действительности? "Бог на небе, царь на земле" - это вовсе не значило, что царствующий свят или непогрешим,- церковные иерархи обличали и царей. Но люди знали, что Бог дает такого царя, какого они заслужили ("Владыкою себе цареубийцу Мы нарекли",- говорит Пимен). Царь и народ - одно: "Народ тело, царь голова". Свят не сам царь по своим качествам - свята воля царская, свято служение царя, его место в жизни страны и народа, свят царский престол в миру, как в храме - алтарь с престолом Бога. Каждый православный перед личным Богом, Христом, отвечает за свою бессмертную душу; царь - единственный, кто несет личную же ответственность за весь народ. "За царское согрешение Бог всю землю казнит, за угодность милует".
В царской власти виделась, в идеале, наиболее гуманная власть: соблюдая закон человеческий, она в то же время - выше закона: "Одному Богу государь ответ держит".
"Зачем нужно,- говорил Пушкин Гоголю,- чтобы один из нас стал выше всех и даже выше самого закона? Затем, что закон - дерево; в законе человек слышит что-то жесткое и небратское. С одним, буквальным исполнением закона недалеко уйдешь; нарушить же или не исполнить его никто из нас не должен; для этого-то и нужна высшая милость, умягчающая закон, которая может явиться людям в одной только полномощной власти. Государство без полномощного монарха - автомат; много, много, если оно достигнет того, до чего достигли Соединенные Штаты. А что такое Соединенные Штаты? - Мертвечина. Человек в них выветрился до того, что и выеденного яйца не стоит".
Слог, конечно, гоголевский, но мысли - пушкинские (в том числе - оценка Штатов), из них самая горячая - о милости, превышающей закон, она проходит через все пушкинское творчество конца 20-х - 30-х годов, ради нее, быть может, написана целая поэма - "Анджело", которую сам Пушкин ставил очень высоко. Екатерина в "Капитанской дочке" милует Гринева, который по закону должен быть судим за личные связи с бунтовщиком.
Пушкин глубоко проник в народное, православное понимание власти и закона. Закон необходим, чтобы жизнь не превратилась в хаос, - но он не должен быть ни "жесток", ни "милостив", иначе это плохой закон,- он должен быть справедлив. Однако жизнь только "по справедливости", без милосердия, есть ад. Необходима милость, которая не нарушала и не обходила бы закон, но стояла бы выше его; право на такое милосердие есть право не юридическое, а харизматическое, религиозно обоснованное, его может иметь только такой властитель, который Богом, через Церковь, сам поставлен выше человеческих законов.
К такому пониманию царской власти шел автор "Бориса Годунова", чья юношеская поэзия была рупором декабризма. Пушкинская трагедия - первая в истории, если не единственная, подлинно христианская по нравственным и историческим воззрениям драма - что поразительно, ибо, приступая к работе над ней, Пушкин в своих умственно-идейных убеждениях был, по его собственному выражению, "весьма посредственным христианином"; но ведь в творчестве им руководили не головные убеждения, а сердце и интуиция. И думается, "Борис Годунов" был решающей вехой не только в художественной и духовной, но и в политической эволюции поэта. В процессе работы над "Борисом", погружения в исторический материал - летописи, произведения старинных писателей, "Историю" Карамзина,- вживания в мысли и чувствования персонажей, Пушкин познавал духовный мир старой Руси, постигал, что такое на Руси царь и как в понимании царской власти сказывалась религиозная вера русского человека. Не удивительно, что именно после "Бориса Годунова" Пушкин является нам убежденным сторонником монархической власти как наиболее органичной для России; либерализм его касается лишь частных свобод личности и особой роли дворянства как народного предстателя перед монархом.
Поражаться надо другому - глубине духовной интуиции, которая шла у Пушкина впереди убеждений "посредственного христианина"; она помогла ему четко отделить от ветхозаветного законничества православную устремленность к благодати, упование на образ Божий в человеке, а стало быть и во властителе, сказавшееся в пословице: "Бог милостив, а царь жалостлив". Такое упование - и в теме "милости к падшим", пронизывающей пушкинское творчество от "Стансов" "В надежде славы и добра" до "Памятника".
Один из видных деятелей русской эмиграции, историк и мыслитель архимандрит Константин (Зайцев) в своей книге "Чудо Русской истории" (1970) говорит о процессе драматических отношений между духовностью допетровской Руси и мирскою государственностью созданной Петром Империи, о том, что Святая Русь стала заслоняться имперской Великой Россией, о том, что духовная связь Церкви - как высшей духовной инстанции и как верующего народа - с государством слабела, распадалась, сходила на нет, пока наконец от этой связи не осталось одно-единственное звено: православный царь; символично, что последний русский государь Николай II был одним из относительно немногих глубоко верующих людей русского "просвещенного" общества.
В ходе бурных событий начала века царь и в самом деле остался совсем один. Постепенно его предали и оставили все: общество, чиновный аппарат, военачальники, приближенные. Ради гражданского мира в стране он принес себя в жертву, отрекшись от престола, и был вскоре вместе с семьей и несколькими преданными людьми расстрелян - без суда, быстро и тайно. Династия, унаследовавшая шапку Мономаха в 1613 году в монастыре святого Ипатия, была пресечена триста пять лет спустя в подвале дома Ипатьева в Екатеринбурге.