Да ведают потомки православных. Пушкин. Россия. Мы

Блок и в другом прав: Христос и в самом деле ведет Россию,- Блок это увидел в своей гениальной до рыдания, душераздирающей поэме.

Он видит: Россия превратилась в стихию - дикую, слепую, очумевшую.

Он видит: Россия забыла, что впереди - Христос; она Его не знает и знать не хочет; она вообще ничего не знает - и того не знает, куда и зачем идет своим "державным шагом". Она слепа, больна, несчастна; Блок видит эту правду.

Более того: он эту правду записывает,- но он не верит ей. Он верит в идеи, в Вагнера и Ницше; он верит в Стихию. В слепоте, несчастье и очумелости он видит величавую, дикую мощь и кипение жизни. Он пишет Россию, забывшую о Христе, так, словно ей и забывать было нечего, словно Христа не существует ["..."отвлеченное", вроде Христа" (Блок, "Искусство и Революция") - В.Н.].

Блок видит правду и записывает правду - а поет неправду. Так Вальсингам записывает правду о смерти и бессмертии, но интонационно ее искажает.

Душа Блока - как душа Татьяны; душа знает больше, чем он. Она знает правду, а сам Блок знать ее не хочет. У него пророческий дар, ему дано видеть - но он не верует ["Но Я сказал вам, что вы и видели Меня, и не веруете" (Ин.6,36). - В.Н.]. Потому и дару, и глазам своим не верит. В "Двенадцати" воплощена великая правда: впереди надвьюжной поступью идет Христос, не покинувший Россию,- Блоку дано это увидеть; а он удивляется: зачем Христос?

Он верит в идею и Стихию. Его душа рыдает над Россией, а ему кажется: это величавый рев "мирового оркестра".

1993

С веселым призраком свободы

Из дневника пушкиниста. Заметки между делом. (С веселым призраком свободы - строка из поэмы "Кавказский пленник" - В.Н.)

Глава из книги "Да ведают потомки православных. Пушкин. Россия. Мы"

...Нет сомнения, что первые книги, которые выйдут

в России без цензуры, будут полное собрание

стихотворений Баркова.

Пушкин, по рассказу П.П. Вяземского

- Бабушка, ты умрешь?

- Умру.

- Тебя в яму закопают?

- Закопают.

- Глубоко?

- Глубоко.

- Вот когда я буду твою швейную машину вертеть!

К. Чуковский. "От двух до пяти"

...Свершилось, говорю я (впрочем, с большим запозданием). Сбылось пушкинское предсказание, хоть и не во всем ("полное собрание стихотворений") объеме. Почтенный журнал "Литературное обозрение" (№11 за 1992 год) весь целиком посвящен "эротической традиции в русской литературе".

Но погодите... еще не прочитав, а только полистав, пробежавшись по "текстам" (из "Девичьей игрушки" Баркова, его же "Ода Приапу", дальше "Лука...", "Тень Баркова" - все это полным текстом, "без точек" - свобода), уже с обложки - недоумение: то есть как это - "эротической"? "Лука" - это что, эротика? И "Девичья игрушка"? И довольно топорная "басня" про козу, которую коллективно "трахнули" в лесу, с восторгом приводимая в статье А. Илюшина, уверяющего: "Читаешь басню "Коза и бес" и... радуешься. Очень смешно (ну да?! - В.Н.), хотя козе и пришлось худо",- это тоже эротика? Ничего не понимаю. Я всегда думал, что слово "эротика" - от греческого слова "эрос", то есть связано с понятием любви - ну пусть плотской, но любви же! И вот про козу - оказывается, тоже... про любовь? Неужели не отличается эта "басня" от нежного простодушия "Дафниса и Хлои", "Лука" - от пусть даже самых откровенных сцен Бунина, а "Тень Баркова" - от "Гавриилиады"? Неужто доктора и кандидаты филологических наук так туги на ухо, что не умеют различить, где эротика, а где непристойность и похабщина? Рыночный интерес, реклама? Тогда что стоило написать, к примеру: "номер посвящен непристойной русской словесности" или хотя бы "непристойной и эротической"? Верно, было бы не так красиво. Вкус, стало быть, не позволил.

* * *

Вообще с языком происходит бедствие. В любом номере любой газеты берусь найти десяток ошибок, в том числе грубых орфографических. Уши вянут слушать, что и как болтают по радио. Раньше московское радио давало норму звучащего языка, обозначало точку отсчета классической русской речи и тем помогало блюсти речевую культуру. Теперь звучащий язык отдан на поток, разграбление и уродование. Речь люмпенизируется, стираются границы между речью культурной и "уличной", сами слова перестают значить что-нибудь, ответственность за сказанное слово превращается в частное дело каждого: хочу - отвечаю, не хочу - нет.

Неудивительно: не так давно в "Литературной газете" некто попытался воскресить памятную людям 60-х годов идею "хрущевской" языковой реформы, призванной унифицировать, упростить, сделать более удобным слишком сложное русское правописание (незабвенные "заец" и "огурци" и незабвенный же вопль Леонида Леонова: "Я этих огурцей есть не буду!"). Тогда смельчаки тихо острили на кухнях, что полуграмотный Никита хочет и грамматику приспособить на свой манер, упростить; кое-кто из особенно интеллигентных язвил: что с него взять, он ведь из "простых". Сегодня оказывается, что не в этом дело: в иных из "мастеров культуры" сидит по своему никите, но его побуждения вовсе не из "простых", вполне в духе времени: свобода (от порабощающих условностей русской грамматики) и удобство - суть и знамя цивилизации.

Вообще перед интересами удобства все должно склоняться ниц.

Удобство и означает - унификация, в этом смысле цивилизация заключает в себе неизбежность тоталитаризма, но не на идейном сперва, а на бытовом, чуть ли не интимном уровне,- и потому тоталитаризма особо свирепого, ввинчивающегося в твой быт и душу, подчиняющего тебя всего. В унифицирующей сути удобства - тоталитарность всякой социальной утопии; чем развитее цивилизация, тем больше и глубже она порабощает. Да, мы несвободны благодаря обилию рабских привычек; но американец, живущий в развитом "правовом государстве", еще менее свободен, весь порабощен разнообразными "достижениями", от технических до социальных и правовых, весь детерминирован, за него уже все выбрано. И не говорите мне, что такое рабство лучше нашего.

Вон куда опять я заехал, начав о языке. Все со всем связано, и апостол говорит: "Кто соблюдает весь закон и согрешит в одном чем-нибудь, тот становится виновным во всем. Ибо Тот же Кто сказал: не прелюбодействуй, сказал и: не убей" (Иак.2,10-11).

Страсть уничтожать иерархию вползает в нашу жизнь как инфекция, как СПИД, лезет во все дыры.

Да нет, я не о том, чтобы навязывать один какой-то "вкус", "вводить единомыслие" на манер Козьмы Пруткова (с перевыполнением воспроизведенное у нас в XX веке); а о той свободе, которая заключается во внутренней установке: никакой объективной истины не существует, правд много, какая нравится, такую и бери. Два легких кавалериста литературы П.Вайль и А.Генис прямо так и говорят: "альтернативная нравственность" - сожалея о том, что Россия проскочила и ее, не усвоила это достижение цивилизации.

Вот мы и наверстываем.

Нашему радио очень нравится просвещать публику на такой манер: идет реклама какой-нибудь очередной биржи - на фоне музыки Бетховена. Затем - реклама лекарства от импотенции, но уже на фоне Рахманинова или, скажем, Листа. Не то чтоб подряд все на одной красивой музыке, нет: для биржи Бетховен, для импотенции другое - мы же не лыком шиты, цивилизация.

Еще одна забава: попурри из знаменитых классических мелодий. Чайковский нечувствительно переходит в Вагнера, Вагнер в Моцарта, из-под Моцарта вылезает Бах (или Оффенбах, какая разница) - и все это в аппетитной чуть-чуть поп-аранжировке: под острым соусом ударных, смачно отбивающих ритм. Выстраданные творения, в каждом из которых неповторимым образом отражен прекрасный Божий мир, превращаются в ассорти закусок. И все - в исполнении великолепного (кажется, лондонского) симфонического оркестра: блистательное мародерство, высокопрофессиональное превращение культуры в тут же обираемый труп; воплощенная в звуках свобода потребления.

Собственно говоря, из всех ценностей оставлена одна: свобода.

Впрочем, точнее сказать - потребление свободы.

То, что бесконечно выше бедного нашего разумения, то высокое и таинственное, что мы и описать-то до конца не можем, не то что постигнуть, то благое и прекрасное, к чему мы можем только страстно и смиренно тянуться и стремиться, чего должны жаждать удостоиться,- оказывается для нас всего лишь объектом использования - в сиюминутных, эгоистических, корыстных, конечных, смертных, в последнем смысле животных, интересах выгоды, удовольствия, удобства.

В результате - опрокидывание иерархии ценностей: вертикаль, устремленная к небу, разворачивается вниз, в преисподнюю; на церковнославянском "потребление" означает "истребление".