Диакон

Причастие к Богу есть причастие к Вечности, и, таким образом, по богослужебной символике, воскресенье выходит за рамки времени и соединяется как с тем самым «днем единым», что стоит у истоков времен, так и с тем «днем восьмым», который возвестит пришествие Царства Божия на землю в конце времен.

(32) Прекратилось Божественное творчество «из ничего», из небытия. Но не прекратилось Божественное участие в делах мира. Отныне Бог для мира уже не столько Творец, сколько Промыслитель, Спаситель. Нигде в Библии мы не видим, что Бог покинул Свое творение. Напротив, Христос говорит: «Отец Мой доныне делает, и Я делаю» (Ин.5,17).

Одна из самых важных в этом повествовании подробностей: «И увидел Бог все, что Он создал, и вот, хорошо весьма» (Быт.1,31). Дело в том, что без этого свидетельства Шестоднева невозможно понимание самой сути Евангелия: «Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного» (Ин. 3,16)... Значит, мир настолько действителен, значит, человек настолько ценен, что заслуживает Божьей любви и заботы. И если цена, уплачиваемая за сохранение мира и человека в бытии, столь высока – Распятие Сына Божьего – то каково же было происхождение мироздания и почему столь драгоценно оно в глазах Абсолюта?

Чтобы спасение мира Богом было понятным – нужно было помнить, что мир – не чужой Богу. Шестоднев дает оправдание космоса (космодицею): быть другим, чем Бог – это не грех. Быть материальным – это не грех и не порок. Для очень многих философских и религиозных систем возникновение материального мира, мира многообразного и внутренне расчлененного – это следствие чьего-то падения. Для Библии это, напротив, свободный дар Творца. И потому пришедший Спаситель сможет сказать, что Он пришел не вырвать души из плена незнания и прельщенности материальным миром, но «Я всего человека исцелил» (Ин. 7.23).

Не материя – источник зла и смерти в мире. «Не из праха выходит горе и не из земли вырастает беда» (Иов. 5,6). Это для Платона тело – «темница души», а для апостола Павла, верного традиции Моисея, тело – это храм духа (1 Кор. 6,9). И вот, оказывается, что само тело человека – слеплено руками Творца (см.: Быт. 2,7). Так Шестоднев Моисея дает фон, необходимый для понимания Евангелия.

Создание человека

Человек создается в конце «шестого дня» – в его предрассветные часы. «И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему, и да владычествуют они... над всею землею. И сотворил Бог человека по образу Своему.., мужчину и женщину сотворил их. И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею» (Быт. 1,26-28).

В предыдущие дни творения образ действий Творца проще: «И сказал Бог... И стало так... И был вечер, и было утро, день...». Но настает очередь человека – и мы не встречаем Божьего повеления: «да будет человек!». Перед тем, как сказать о творении человека, появляется неожиданный стих, говорящий о том, что думает Бог о человеке. Как будто какое-то внутреннее действие происходит в Самом Боге, какой-то внутренний совет, который разрешается итогом: «Сотворим». Библейское повествование как бы сбивается с ритма и замирает. Об этом эпизоде библейского рассказа говорят как о «творческой паузе».

Мир, каким он был до появления человека, был монологичен, в нем не было ничего, что не зависело бы от воли Творца. Но тот образ, который Творец хочет от Себя дать человеку, включает в себя свободу. Это означает, что в мире появляется бытие, не зависящее от Бога. Бог ограничивает свое всемогущество, создавая в бытии такую сферу, куда Он сам не может войти без стука («Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему, и буду вечерять с ним, и он со Мною.» – Откр. 3,20). Теперь в мир входит вся непредсказуемость личностного и любящего диалога.

Своей рукой Бог создал в мире островок, в котором он отказывается править непосредственно, у дверей которого Его воля замирает в ожидании, когда ее туда допустит человек.

Еще греческие софисты любили оттачивать логику своих учеников на загадке всемогущества Божия. «Если Бог всемогущ, – спрашивали они, – то может ли Он сотворить такой камень, который Он был бы не в силах поднять?» Вопрошаемый, понятно, становился в тупик: если всемогущ – то может сотворить, а, следовательно, этот камень он не сможет поднять: если же по всемогуществу своему Бог может поднять все – то он опять же не сможет сотворить камень с требуемыми свойствами.

Христианское богословие, вспомнив об этой загадке, ответило на нее однозначно: да, Бог может сотворить такое бытие, и Он его уже сотворил. Это – человек. Все может Бог, кроме одного: спасти человека, который сам того не желает. «Бог становится бессильным перед человеческой свободой» (Владимир Лосский).

Поскольку Бог смотрит в круг времени из круга Вечности – Он видит, как человек поступит со своей богообразной свободой. И потому решение о создании Адама – это еще и принятие решения о смерти самого Бога. Так, принимая решение о создании человека – «создадим человека» – Бог принимает решение и о Своем Кресте. Это прозрачно и трагично просто. Бог есть любовь, а любовь раскрывает себя перед любимым, жертвует собой, в ней всегда есть крестный оттенок.

Поэтому-то и предшествует сотворению человека некоторая «творческая пауза». «Создадим человека...» – но «да владычествуют они». «Создадим человека» – и отныне Божественная воля всегда будет учитывать блуждания, уклонения, даже бунты воли человеческой, чтобы привести ее к свободному соединению... По слову Владимира Лосского, надо почувствовать «в Боге просящего подаяния любви нищего, ждущего у дверей души и никогда не дерзающего их взломать».

Здесь начало самоумаления Бога, его «истощания», «кеносиса». Греческим словом «кеносис» в христианском богословии выражаются смирение Бога перед тварью, служение Творца творению, полнотой которого станет Голгофа. Как педагог смиряет себя перед маленьким ребенком, старается говорит на его языке, так и Бог на человеческом языке говорит к людям и даже более того – сам становится человеком ради спасения людей.

В этом же библейском стихе встречается та же грамматическая несогласованность, что и в самом первом стихе Библии: «Сказал Бог: сотворим...». Здесь уже сказуемое стоит в единственном числе, а подлежащее – во множественном. Христианское толкование видит в этом откровение о Троице. Именно в Троице, между лицами Троицы происходил этот совет о создании человека, который разрешился благословением: «сотворим».

Именно этот момент и будет изображать «Троица» преподобного Андрея Рублева.

Рублев пишет моленную икону – но при этом нарушает неписаный принцип иконографии: он не поворачивает икону лицом к молящемуся. Обычно на моленной иконе один из персонажей смотрит на человека. Например, если младенец смотрит на Марию, то сама Богоматерь смотрит не на своего сына, а на нас. Если Мария смотрит на младенца, то Иисус смотрит на нас, но почти нет древних икон, где и Мать и Сын смотрели бы друг на друга. Пространство иконного сюжета построено так, чтобы включить молящегося в себя.

Но у преподобного Андрея все ангелы обращены друг ко другу. Взаимные склонения, взгляды, замкнутый круг общения... Это станет понятно, если вспомним, что в древней Церкви собственно богословием называлось учение о Боге Самом по Себе, о внутритроичных отношениях безотносительно к миру. И вот в этом смысле, икона преподобного Андрея – собственно богословская. Чтобы сделать ее такой, Рублев очистил пространство иконы от сюжетных подробностей (убрав с иконы Авраама, Сарру, слуг, расчистив стол для единственной чаши)...

Этот образ являет некое действо, совершающееся в самой Троице. Во всей Библии не так уж много мест, в которых мы можем узнать Троический Совет: при изгнании из рая (Быт. 3,22); при смешении языков (Быт. 11,7); при избрании пророка о падении народа избранного и о Мессии (Ис. 6,8), но прежде всего – уже знакомый стих из первой главы книги Бытия.

Отсюда понятна символика чаши в рублевской иконе. Ангелы несомненно сидят вокруг литургического престола (в нем видна даже выемка, использовавшаяся в старогреческих алтарях для помещения внутрь престола частицы мощей). В чаше, что стоит на престоле, видна голова тельца. Телец – символ жертвы (не случайно символом Евангелия от Луки, где более всего подчеркивается жертвенность служения Христа, станет телец). Средний Ангел разрывает круг совета, Его рука вырывается из него и благословляет Чашу. Этот Ангел облачен в сине-красные одежды, в иконографии традиционно усвояемые Христу. «Кого Мне послать? и кто пойдет для Нас?” (Ис. 6,8).