Диакон

– Ходят разные анекдоты, что Вы должны были переслать какие-то документы из Университета в Московскую Духовную академию, и назвали ее сокращенно МДА, сказав, что это Московский Дом Атеиста.

– Это правда, было такое.

В академии при поступлении в семинарию очередная рогатка состояла вот в чем. Естественно, я был членом комсомола, потому что в комсомол вступают в четырнадцать лет, а крестился я только в девятнадцать. Так вот, когда юноша поступал в семинарию в советское время, получалась такая апорияcvi. Власти ведь играли с Церковью в кошки-мышки. Они не говорили прямо – «мы хотим вас гноить». По крайней мере, в 70–80-е годы так уже не говорили. Они делали вид, что они все делают в интересах самой Церкви. Душат – но ради нашего же здоровья. И поэтому, когда, к примеру, уполномоченный Совета по делам религии объясняет ректору, почему он не разрешает принять этого юношу, он находит какой-то благовидный предлог, почти благочестивый. Говорит: «Видите: молодой человек комсомолец. Вы понимаете, комсомол – атеистическая организация. Согласитесь, нехорошо, если в числе семинаристов окажется человек с двойной моралью, нечестный человек!». А если этот молодой человек уйдет из комсомола до поступления в семинарию, то тот же уполномоченный скажет: «Комсомол-то – это советская структура. Получается, что он – антисоветчик, да? Вам нужны антисоветчики? Вам нужен второй Глеб Якунин?» Поэтому оба конца выходили острыми.

Написать заявление, что прошу не считать меня комсомольцем, потому что я уверовал – это означало расстаться с мечтой о семинарии. И я решил просто тихо уйти – забрать свою учетную карточку в райкоме, тихо (но с внутренним торжеством) ее сжечь, и на этом исчезнуть из поля зрения комсомола.

Пришел я в райком и говорю: «Вы знаете, я ухожу из аспирантуры Института философии, мне надо переводиться, поэтому дайте мне учетную карточку». Меня спрашивают: «А куда вы переходите?» Говорю: «Я в другой город уезжаю», что было чистейшей правдой, потому что действительно я из Москвы в Загорск уезжал. «Но если в другой город, то мы не можем вам ее дать на руки, потому что у нас есть специальные курьеры, которые специальной почтой перевозят учетные карточки и другие документы». Я расспросил немножко еще, регистраторша и говорит: «Вот если бы вы оставались в Москве, переходили из одного райкома в другой, – тогда мы бы дали вам карточку». Узнав это, я решил прийти на следующий день, когда по расписанию там должна была сидеть другая девушка.

Прихожу на следующий день, говорю: «Вы знаете, я перехожу на другое место работы. Мне нужна учетная карточка». Она говорит: «Куда?». Я говорю наобум – Таганский райком. Она говорит: «Хорошо, вот вам ваша карточка, но мне нужно записать, куда вы направляетесь, на учет какой комсомольской организации вы становитесь». Этого я совершенно не ожидал, но вспомнил, что на Таганке, действительно, находится Центральный Дом Атеизма. Думаю: «Раз есть Центральный, то, наверное, есть и Московский Дом Атеизма». И говорю: «Московский Дом Атеизма». Она по документам видит, что я по профессии идеолог-философ, так что все выходит логично. И она начинает писать... В анкете же надо все коротко. Я и говорю: «Напишите сокращенно – МДА». И она пишет: «МДА». Я думаю, будущие историки будут очень удивлены тем, что согласно райкомовским документам в начале 80-х годов в Московской Духовной академии существовала комсомольская организация...

– О Вас ходят шутки, Вас называют вечным дьякономcvii. Почему?

– Да ни одного диакона не бывает вечного. Все мы помираем когда-нибудь.

– Почему так получается, что как-то все идут по иерархической лестнице вверх, вверх, вверх, куда-то там, ну, хотя бы до просто «прото-»...

– Нет, ну «прото-» – это уж совсем от меня не зависит. От меня зависит подавать прошение на священство или нет. Это зависит от меня. А «прото-» зависит от Патриарха.

Я же пока не планирую подавать никаких таких прошений, потому что священник вряд ли может быть миссионером. Священник отвечает за тех людей, которые уже ходят к нему в храм, – и дай Бог, чтобы у него хватило сил на своих прихожан.

У диакона есть большая мобильность. Есть с одной стороны принадлежность к духовенству.

Это очень важно, потому что Православная Церковь, конечно, – сословный организм, в котором очень многое значат отношения в среде самого духовенства. Да и отношение людей к духовенству несколько другое. Одно дело, когда ты что-то в пиджаке говоришь, другое – в рясе.

Для меня же очень радостно то, что я могу присутствовать и сослужить при Литургии, принять максимально близкое участие в Таинстве. Ну, плюс к этому, по правде говоря, мне бы хотелось, чтобы в моей жизни еще были перемены.

– Отец Андрей, Вы один из первых священнослужителей, кто после 91-го года вошел в стены Московского университета и стал читать лекции о запрещенном, о духовном. Какова была первая реакция на Ваши лекции?

– На самом деле первым был отец Артемий Владимиров, в 1990-м году. Сначала это были разовые встречи, переполненные залы. Читал несколько раз о.Артемий, потом я.

Я начал читать первый систематический курс сначала на факультете журналистики – в 91-м году, осенью. Причем приношу искренние соболезнования тем студентам, которые пали жертвами моего эксперимента. Потому что, во-первых, каждый уважающий себя старшекурсник и аспирант, естественно, считает, что он по своей специальности знает уже все. Студент читает в основном материал, когда просматривает вопросы к экзамену. И если при виде вопроса у него сразу в голове возникает две-три мысли, то он считает: ну, это я уже знаю, а остальное нафантазирую – поехали дальше. Вот с таким багажом оканчиваешь университет, потом семинарию и академиюcviii, где очень похожая ситуация в смысле интенсивности учебы. И самоуверенно считаешь, что ты человек «боле-мене» образованный.

Так вот, когда я начал читать лекции в университете, я вдруг с ужасом обнаружил, что всех моих знаний хватило ровно на три лекции. То есть 12-ти лет учебы – в университете, в аспирантуре, затем в семинарии, в академии, в Богословском институте в Бухарестеcix – всего этого мне хватило ровно на три лекции. После чего я понял: все, больше я ничего не знаю. Начал лихорадочно читать книжки, которые давным-давно надо было прочитать, которые входят в классическую библиотеку истории богословия, философии. Все это пришлось всерьез перечитывать – уже не глазами студента, который хочет сдать зачет. Систематизировать. Поэтому тот первый курс лекций – первые два семестра – был тихий кошмар.

– А Вас не смущает сам факт, что Вы сейчас преподаете от кафедры, которая до недавнего времени называлась кафедрой научного атеизма?

– По-моему, мы сейчас взаимно гордимся этим: кафедра гордится тем, что воспитала меняcx 291; я горжусь тем, что в моей биографии был такой экзотический фактcxi.

– У Вас дома обширная фонотека, даже шедевры рок-музыки; на книжной полке у Вас фотография Высоцкого – как это все совмещается с христианством, верой в Бога?

– Рок-музыка – это то, что осталось от прежнего, и то, что жалко стирать как воспоминание о молодости. Что касается Высоцкого, то да, для меня это очень дорогой был человек, который в период моего выбора – я не скажу, что он привел меня к Православию, – но он создал ту внутреннюю психологическую атмосферу, в которой это стало возможным. За это я Высоцкому благодарен.

– Чем Вам не угодили Рёрихи, что Вы на них так ополчились? Вы столько про них пишете, что, можно сказать, подготовили им обвинительные свитки на Статный Суд?

– Нет, к Страшному Суду надо готовить самого себя, а не своих оппонентов. Просто сегодня в России самая массовая форма религиозного сознания – это оккультизм.

В оккультизме самая цементированная группка и самая авторитетная, даже для светских людей, связана с Рерихами. Меня интересует не столько даже критика их доктрин – это уже давно пройденный для меня этап, – мне гораздо интереснее другое: через сопоставление с этими радикально антихристианскими доктринами многое становится понятнее в самой внутренней логике христианства. Потому что христианское вероучение, апостольское, святоотеческое учение, даже сам канон Нового Завета – слагались в эпоху, когда Церковь жила в оккультно-языческом окружении. И сейчас оккультизм и язычество снова вокруг нас, и поэтому многие вещи, которые могли быть непонятны в «спокойном», «христианском» XIX веке, – сегодня они становятся гораздо яснее. Интеллигенту 60-х годов нашего века было бы очень трудно объяснить, зачем нужна святая вода. В 90-х годах XX века это объяснить уже легче.