Страница 27 из 49
Некоторые соприкасаются с внешней оболочкой церковной Традиции в поисках национальной идентичности или культурного наследия. Последнее выражение замечательно выдает структуру восприятия Церкви "культуро-поклонниками": ведь наследие - это то, что остается после умершего. И разговоры о "культурном наследии русского православия" по большей части ведутся людьми, которые так никогда и не причастились Живому Богу. Ищут "энергий", здоровья, гарантий, успехов, ищут подтверждения своим представлениям - скажем, по книжкам Рерихов составляют представление о "русской духовности".
И, конечно, самое распространенное - "это наш русский обычай такой". Среди нынешних разговоров об "отеческой вере", о возвращении к "вере отцов" как-то забылось, что в древней Церкви подобного рода суждения не принимались. Святой Григорий Богослов предлагает "избегать служения отечественным богам214". Не менее неуместны они и сегодня, когда те же аргументы предлагают и "русские язычники". Во всяком случае, апелляция к "древности" не должна быть самодовлеющей. И в каждом храме сегодня не помешало бы вывесить слова Тертуллиана: "Христос назвал себя истиной, а не обычаем215".
Иначе все это "второе крещение Руси" кончится повторением гневных ангельских слов, сказанных небесным вестником мученику Петру. Во время эпидемии в Александрии многие крестились из страха, а не от веры. О тех из них, кто после этого все же умирал, и сказал Ангел священнику: "доколе вы будете посылать сюда пустые, без всякого содержания мешки?216 "
В конце концов Традиция, завещанная нам "Святой Русью", это не освящение куличей и не катание яиц, а всецелого принятия Христа в своем сердце. Если мы не расслышали этого, самого главного ее увещания - к нам относится предупреждение Жана Дюшена: "От посещения храма по воскресеньям не становишься христианином217". В христиане не "записываются", ими становятся через труд духовного перерождения.
Искушение традиционализмом
Но есть свои искушения и у людей, всерьез принявших веру, но которые так плотно застряли в слоях православных преданий, кто никак не дошли до Евангелия. В богатстве наших преданий мы можем потерять из виду Того, к Кому они нас ведут. Об этом предупреждал митр. Антоний: "Что мне кажется еще страшнее, это то, что можно называться христианином и прожить всю жизнь, изучая глубины богословия, - и никогда не встретить Бога. Участвуя в красоте богослужения, будучи членом хора или участником служб - никогда не прорваться до реальности вещей... Вот мне всегда поражает душу наше богослужение на Страстной. Вместо креста, на котором умирает живой Человек - у нас прекрасное богослужение, которым можно умиляться, но которое стоит между грубой, жуткой трагедией и нами... В каком-то смысле красота, глубина нашего богослужения должна раскрыться, надо прорвать его, и через прорыв в нашем богослужении подвести каждого верующего к страшной и величественной тайне того, что происходит218".
У. Джеймс, описывая многообразие религиозного опыта, приводит историю одного обращения: "Я увидел, что нагромоздив перед Богом мои благочестивые подвиги, посты и молитвы, я за это время ни разу не подумал искренне о Боге...219 "
Вот православный священник: "Так легко навстречу мятущейся и кричащей от боли душе человека, живой и подвижной, выдвинуть стену закона, камень обряда и высоту отвлеченной истины, и отойти, и даже не смотреть, как будет биться душа о холодные, твердые камни. Обряд и закон удобнее, чем человек, они бесстрастны и безжизненны. Тогда нет нужды жалеть человека, уходящего от церкви, тогда незачем считать себя ответственным за этот уход, тогда можно веровать в Бога и искренне считать себя христианином, не исполняя учения Господа. И мы преклонились перед обрядом и законом; около них движется наша мысль, наша борьба. Мы чутки к обидам, которые им наносятся. К обидам же, наносимым человеку, слепы и глухи" (свящ. С. Щукин)220221.
Суть церковной жизни проста: Бог Сам приходит и дает Себя в дар. Традиция помогает расслышать стук в дверь и подготовить "вечерю". Однако одно из самых болезненных и распространенных искажений Традиции - это забвение в хлопотах по приготовлению вечери, о том, Кто должен прийти и о том, что Он желает встретить человека и его сердце, свободно тянущееся к истине, а не фарисея, гордого тем, что он исполнил некую ритуальную функцию.
Очень легко забыть о том, что обряд ведет человека к Богу, а не к своему исполнению, и что ведет он именно человека.
Только ли в силу общего закона редкости таланта в наших священниках далеко не часто встретишь искреннего и зажигающего проповедника или даже просто сочувствующего и понимающего пастыря? Или же наше молчание, столь громогласное и скандальное сегодня, в дни, когда Россия ждет слова пастырского, а слышит лишь призывы сектантов, есть следствие каких-то непреодоленных наших собственных искушений, каких-то особенностей нашей церковной жизни? Причину нельзя указать лишь в "политическом" или "культурном" климате. Здесь сказались - усиленные историческими обстоятельствами - внутренние искушения традиции.
На каждой службе человек слышит прошение, которое завершает собою каждую ектению: "Весь живот наш (всю жизнь нашу) Христу Богу предадим". Когда я только пришел в Церковь, это церковнославянское прошение я на свой язык переводил просто: "Господи, помоги мне поступить в семинарию!" Но вот человек переступает порог семинарии. Вот позади и посвящение и монашеский постриг. И эта, главная , молитва становится все более и более непонятной уму: чего Тебе еще надо от меня, Господи? Я и так всю жизнь уже отдал Тебе, я стал церковнослужителем, я работаю только для Твоей Церкви! Что же еще могу я принести Тебе?
Те дела благочестия, которые помогали расти душе в пору ее мирской жизни, оказываются уже недостаточны. Студент, соблюдающий пост в университетской столовой, каждый раз совершает выбор и упражняет волю. Для семинариста, вкушающего постные обеды в своей столовой, пост почти теряет свое духовное значение, становясь лишь полезным физиологическим подспорьем. Молитва и Литургия становятся частями привычного и обязательного распорядка дня. Евангелие из книги жизни превращается в учебник и источник цитат...222 В общем, именно внешнее благополучие духовной жизни может исподволь готовить внутренний обвал.
Не случайно среди монахов почти не бывает детей духовенства. Для последних Церковь и Литургия слишком привычны, радикализм Евангелия притерт. И в житиях святых не так уже часто встретишь основателя нового монастыря, выросшего в священнической семье. Преподобный Серафим приходит из купцов, преподобный Сергий - из бояр, среди оптинских старцев можно было встретить бывших офицеров... Если на эти "детали" обратить внимание - нетрудно заметить, что чаще всего монашеский аскетизм обновлялся в истории Церкви воспитанниками мирских, а не священнических семей. Из среды мирян вновь и вновь вставали те "неучи", что, по слову Августина, "похищали Небо223".
Есть большой профессиональный риск у служителей Церкви и особенно у ее руководителей. Этот риск в некоторых случаях сродни риску... большевистской морали. Это не оценочное сопоставление: просто некоторые структуры сознания здесь действительно похожи. Большевизм был обречен на террор. Самое дурное в его практике было следствием самого высокого в его проповеди. Слишком уж велика была поставленная цель - счастье всего человечества на все будущие века. Эта цель - абсолютна в сознании ее служителя. Но абсолют именно потому и абсолют, что ни с чем не соотносим. В сиянии абсолюта растворяются все "частности" "великого пути". Все средства малы для столь великой цели - и потому ни одно из них не может быть однозначно плохо. Это Император Николай II мог задуматься: а стоит ли ради сохранения своей власти или власти династии проливать кровь сотен людей? А Ленину над такими вопросами даже смешно было бы размышлять: по сравнению с безмерным счастьем миллионов, прыгнувших-таки "из царства необходимости в царство свободы", что значит жизнь нескольких тысяч, сломавших свои шеи в этом всемирно-историческом прыжке?! "Наша цель - оправдать наши средства".