Страница 12 из 17
Как видим, изложение взглядов Василида у Иринея и других сродных с ним ересеологов сделано небрежно; все скомкано и затемнено. Неизвестно, для чего, из чего и как явился мир; какая, собственно, была нужда в явлении Христа, что Он сделал и т. п. Система изложена настолько неудовлетворительно, что при желании вполне можно оспаривать ее дуализм. Однако, по нашему мнению, дуализм несомненен. Так, Епифаний свидетельствует, что исходным пунктом учения Василида был вопрос о природе и источнике зла. Полемизируя с Василидом, св. Епифаний говорит, что зло не изначально, что было время, когда зла не было вовсе, что оно несамостоятельно. Далее, согласно Иринею, по Василиду между демиургами с одной стороны, а особенно главным из них — иудейским богом, и нерожденным Отцом, с другой, существует враждебное, хоть и невыясненное почему, отношение. Во взглядах Василида на природу Христа мы видим строгий докетизм.
Наконец, по общему преданию, Василид — ученик Саторнила. Все это свидетельствует о том, что система Василида была дуалистической.
У Ипполита мы имеем дело, как сказал один из исследователей (Шульц), с «нигилистической системой» Василида. Согласно Ипполиту, вначале всего Василид полагал «ничто». «(Оно) было, когда ничего не было; но это «ничто» не было чем–то из сущего, но абсолютное ничто. Когда же говорится «было», то это означает, что не было ничего. И это нельзя даже назвать «неизреченным», ибо то, чего нельзя определить, как–то все же должно быть. Таким образом, это даже не неизреченное,… выше всякого имени и обозначения… Когда ничего не было — ни хаоса, ни субстанции, ни не–субстанции, ни простого, ни сложного, ни бездушного, ни осязаемого, ни человека, ни ангела, ни бога, — словом, ничего, о чем можно было бы говорить, как о сущем,… тогда не–сущий бог захотел создать мир». Но это «захотел» также требует пояснения, поэтому прибавляется: «(захотел) без мысли, без чувства, без желания, непреднамеренно, бесстрастно…». Однако, это еще не есть наш мир, но мир «непротяженный, бескачественный, космическое семя». Семя это, впрочем, потенциально заключало в себе все. Таким образом, не–сущий бог создал не–сущий мир из не–сущего, бросив семя, зерно, содержащее в себе все многообразие и многоразличие мира.
Чтобы пояснить свое учение о происхождении не–сущего мира от не–сущего бога, Василид, volens–nolens, должен был опереться на такое довольно шаблонное по тем временам понятие, как «выделение» (т. е. эманацию). Но если ранее, в своих отрицательных определениях Василид старался быть неуловимым, то теперь, употребив обычное и определенное выражение «эманация», был вынужден ответить на естественные вопросы: что это была за эманация и во что она происходила, т. е. какой потребовался богу материал, чтобы создать мир… «Он сказал и было… как говорит Моисей: да будет свет и был свет». Откуда же был свет? Из ничего: «не написано — откуда, но это только из голоса говорящего; говорящего не было, и происшедшего не было. Из не–сущего произошло семя мира. Так как в основе всего лежит семя, заключающее в себе все (панспермия), то не следует допытываться: откуда. Ибо мировое семя заключает в себе все семена, (в том числе) и не–сущее, но предназначенное не–сущим богом явиться». Опять Василид прячется за отрицаниями. В этом нагромождении отрицательных определений проглядывается, несомненно, та мысль, что в понятии о боге невозможны и неуместны никакие ни определения, ни ограничения.
В мировом семени заключено «троякое сыновство», единосущное во всем не–сущему богу, рожденное из не–сущих. При делении первое сыновство оказалось легким, второе — грубым, а третье — нуждающимся в очищении. Первое сыновство быстро, как «перо или мысль», возносится к не–сущему богу. Второе, будучи подражательным, хочет, но не может последовать за первым. Тогда оно создает св. духа, который является связанным с ним, как крылья с птицей. С помощью св. духа второе сыновство возносится и достигает непосредственной близости с первым, а также с не–сущим богом. Но сам дух, который не одной сущности с сыновством, не смог последовать за ним и остался ниже, образовав «твердь», границу между истинным миром и «подмирным». Дух св. издавал благоухание богосыновства, как сосуд после излияния из него драгоценного мирра. Третье сыновство, которое нуждалось в очищении, осталось в семени и начало свою благую деятельность.
Из остальной спермы выделяется «великий архонт», глава мира. Едва явившись, он возносится к тверди, считая ее концом всего. Вообразив, что он — господин, владыка и мудрый устроитель мира, архонт начинает свое творение. Прежде всего, ему не понравилось быть одному, и он создал сына, «более могущественного и мудрого, чем он сам», и посадил его по правую руку; вместе они творят эфирный мир, огдоаду или восьмерицу. Потом из семени выходит другой архонт, слабее первого. Он творит седьмерицу, которая составляет его царство. Он также создает себе сына и также лучшего, чем он сам.
После выделения архонтов и их областей, в мировом семени остается третье сыновство. Оно стремится вверх сквозь ту преграду, которую создал дух, к не–сущему богу. Об этом сказано: «Тварь с надеждой ожидает откровения сынов Божиих» (Рим. VIII, 19). «Сыны же, — говорит, — мы духовные (пневматики), обязанные упорядочивать, преобразовывать, направлять и усовершенствовать души, назначенные оставаться в низшей области… Итак, до Моисея от Адама царствовал грех… ибо великий архонт, правящий огдоадой, простиравшейся до тверди, считал себя единственным богом, над которым никого нет; все сохранялось в скрытом молчании. Это тайна, неизвестная ранним родам… Но был еще архонт гебдомады. Он сказал Моисею: «я бог Авраама, Исаака и Иакова», и имя бога не открылось им (т. е. имя неизреченного бога — архонта огдоады). Через него все пророки говорили о спасении, ибо должно было открыться, что мы дети божий, ради которых стенает тварь и мучается, ожидая откровения.
Пришло евангелие в мир, и оно прошло через начальства, власти и господства и всякое именуемое имя… Оно пришло поистине, хотя ничего не сошло сверху, и блаженное сыновство того блаженного и необъятного не–сущего бога ни в чем не потерпело изъяна, но как индийское масло зажигается огнем на расстоянии, так сын великого архонта огдоады воспламенился светом от блаженного сыновства, находящегося под твердью. Сила и мысли сообщаются сыну великого архонта. Это было евангелие, познание подмирного, о чем не знал великий архонт. Теперь он узнал, что он не есть бог всемогущий, но происшедший, и впал в ужас от того, что раньше этого не знал. Но это был страх, о котором сказано, что он «начало премудрости». Явилась премудрость, сокрытая в тайне. Великий архонт сознал свой грех, как написано: «беззаконие мое я познал и грех мой сознаю, и в нем раскаиваюсь всегда» (ср. Пс. 50:5). Вместе с архонтом покаялась и вся огдоада. Потом евангелие дошло также через сына уже второго архонта и до гебдомады и там произвело такое же действие (евангелие это распространилось повсюду между творениями. О нем узнали и силы, и господства, и триста шестьдесят пять небес, и их великий архонт Абрасакс, имя которого означает 365). После того, как все так произошло, должно было и наше безобразие просветиться; должно было узнать и третье сыновство, остававшееся в безобразии.
Об этом и сказано: «по откровению сделалась известною мне тайна» и «я слышал таинственные речи, какие не следует говорить человеку» (ср. 2 Кор. 12:4). Итак, сошел свет от гебдомады — (он сошел свыше от огдоады к сыну архонта гебдомады) на сына Марии Иисуса. Как сказано: «Дух Св. найдет на тебя… и сила вышнего осенит тебя» (ср. Лук. 1:35). Это есть сила помазанья свыше через демиурга до творения, т. е. до сына. Это для того, чтобы восстановить весь мир, чтобы оставшееся в безобразии сыновство, очищенное, сделалось легчайшим и вознеслось само собою, как и первое. «Все совершается через Иисуса, потому что начаток разделения смешанного — Иисус». Когда мир разделился на огдоаду, глава которой — великий архонт, гебдомаду, глава которой — демиург, творец нижнего мира, и на нашу, тварную область, «было необходимо, чтобы смешение подверглось разделению через Иисуса».