Донских О.А.

Донских О.А.

Страх воли: средневековый комплекс передовой интеллигенции

Нине Михайловне Кристесен посвящается

...Повергните тело мое в пустыни сей, да изъядятъ е зверие и птица; понеже съгрешило есть къ Богу много и не достойно есть погребения.

Преподобный Нил Сорский

Во мне заключилось собрание всех возможных гадостей, каждой понемногу, и притом в таком множестве, в каком я еще не встречал доселе ни в одном человеке...

Н. В. Гоголь

Самый трагический и с внешней стороны неожиданный факт культурной истории последних лет — то обстоятельство, что субъективно чистые, бескорыстные и самоотверженные служители социальной веры оказались не только в партийном соседстве, но и в духовном родстве с грабителями, корыстными убийцами и разнузданными любителями полового разврата...

С. Л. Франк

Каждое из этих высказываний связано с важными событиями русской духовной жизни. Первое — с периодом противостояния нестяжателей и иосифлян (конец XV — первая треть XVI века); второе — с проповедническим выступлением Гоголя (середина XIX века); третье — с появлением сборника “Вехи” (начало XX века). Их, очевидно, объединяет строгое, суровое отношение к греховной человеческой личности, к собственной, в частности. Но совмещены они здесь и по другой причине — причине поразительно неадекватной реакции на то явление, которое они представляют: нестяжательское движение исчезло к середине XVI века. Гоголь был морально уничтожен. Авторы “Вех” были заклеймены как ренегаты и оказались практически в полном духовном одиночестве. Это несоответствие глубоко христианской проповеди и реакции на эту проповедь людей, искренность и ум которых не подлежат сомнению, станет отправной точкой этой статьи.

Первое, нестяжательское, выше всего ставит идеал истинно монашеского бытия — уход от мира, отказ от собственности, проникновенное осознание внутренней греховности и потому отказ от вовлечения внешних сил в борьбу с заблуждающимися и еретиками. Духовным отцом нестяжательства был старец Нил Сорский. Именно слова Нила: “Чтобы у монастырей сел не было, а жили бы чернецы по пустыням, а кормили бы ся рукоделием”, — стали стержневыми для движения.

Можно по-разному относиться к вождям — святым Нилу и Иосифу, но нельзя отрицать каноничность и внутреннюю правоту каждого из них [1]. Оба направления вполне дополняют друг друга, оба глубоко укоренены в отечественной традиции — Нил Сорский преимущественно продолжает традицию северных пустынников, Иосиф движется в русле московского домостроительства и видит свой идеал в деятельности Феодосия Печерского. Внутреннее содержание этих духовных течений не дает оснований для того разгрома, которому подверглись заволжцы. Г. Федотов так формулирует результат борьбы этих направлений для русской жизни: “Не была непоправимым бедствием... борьба между ними, при всей ее ожесточенности. Настоящее несчастье заключалось в полноте победы одного из них, в полном подавлении другого” [2].

В 1847 году Гоголь публикует “Выбранные места из переписки с друзьями”. Можно по-разному относиться к этой книге. Ее напыщенный тон и резонерство, конечно, провоцирует на отрицательную реакцию. Да и чего стоит хотя бы “передаваемая начальству любовь” [3]?! Вопрос в другом: заслужил ли Гоголь своей книгой те страшные удары, которым его подвергли? Заслужил ли он те обвинения, которые сыплет на него Белинский, называя его “проповедником кнута, апостолом невежества, поборником обскурантизма и мракобесия, панегиристом татарских нравов”? А какая, собственно, крамола заключалась в его высказываниях? Что нужно обратиться к своей душе и заниматься в первую очередь ею? Что не общество виновно в пороках людей, а они сами? Что каждый должен делать свое дело на своем месте? И поэтому Гоголь “не христианин” (очень трогательное обвинение в устах Белинского) и служит черту. Результат столкновения известен: Гоголь оказался в духовном вакууме и пережил страшный кризис, от которого так и не смог оправиться.

В 1909 году выходит сразу ставший в буквальном смысле “злобой дня” сборник “Вехи”, в котором опубликовали свои размышления о русской революции 1905 года несколько крупнейших мыслителей России [4]. Основная идея авторов — начни совершенствование общества с себя, покайся, а потом переустраивай. И каков же накал партийно-общественного негодования, вызванного их выступлениями! Самое поразительное у оппонентов, вышедших на травлю “авторов-ренегатов”, изменивших “великому делу интеллигенции”, — это полное отсутствие попыток понимания. Если взять левейших — Потресова и Ленина, — это объяснимо, поскольку они вообще никого никогда понять не пытались.

А разве были у них сомнения в высоком гражданском и нравственном уровне авторов “Вех”? В их личной честности? В их компетентности? Но ни у кого даже тени мысли не проскальзывает: а вдруг они правы? “Вехи” были утоплены в негодующих выкриках.

Человек говорит: “Я грешен, я не могу судить других, не осудив сначала себя; для того чтобы что-то переделывать в этой жизни, нужно в первую очередь обратиться к себе и научиться отвечать за себя”. В ответ этого человека бьют суковатой дубиной. В случае с нестяжателями бьют грубоватые предки от имени веры, могущей заколебаться без должного организационного фундамента. В случае с Гоголем и с “Вехами” — бьют рафинированные и не до конца рафинированные интеллигенты, властно подстрекаемые воспаленной партийной совестью, от имени угнетенного народа. И ведь справедливо, вроде бы, бьют. Разве не прав Иосиф, когда, защищая монашескую собственность, пишет: “Аще у монастырей сел не будет, како честному и благородному человеку постричися? И аще не будет честных старцев и благородных, ино вере будет неколебание?” И он прав. Нужна материально-обеспеченная организация, плохо будет без нее честному и благородному постриженику. И разве не прав Белинский, что нужно освободить человека от рабства, а потом уже требовать чего-то от него? Можно ли требовать морали от раба? И разве не прав Милюков, когда говорит, что выступление “Вех” играло на руку консервативным неинтеллигентским силам? Конечно, играло. И несмотря на скандально громкий успех и несколько переизданий, сказанное веховцами было надежно залито бетоном интеллигентско-партийного негодования.

Но все же чувствуется какая-то глубинная неправда во всех этих реакциях, не говоря уже о том, что в результате наблюдаются страшные перекосы в духовной жизни. И это заставляет внимательней вглядеться в то, что происходило.

На первый взгляд, совмещение этих событий, особенно сопоставление “презлых осифлян” (как их называли противники) с демократической интеллигенцией кажется натянутым [5]. Иосифляне ориентируются на сильную княжескую власть, тогда как интеллигенция выступает против самодержавного строя. Но, думается, даже в этом случае любовь-ненависть объединяет их друг с другом теснее, чем приближает к оппонентам. Есть по крайней мере три особенности, которые убеждают в том, что это сопоставление не случайно.

1. Во всех трех случаях сквозит убежденность в безграничных возможностях государственной власти по отношению к человеку, и, следовательно, вполне определенное отношение к природе человека. Иосиф Волоцкий — мудрый государственный муж — убежден, что необходима строгая организация, которая не позволит человеку свернуть с пути спасения. “Прежде о телесном благообразии и благочинии попечемся, потом же и о внутреннем хранении”. Он прав, что лишь единицам доступен уход в пустыню и подвижническая жизнь с опорой только на внутренние силы. От организации к душе, а не наоборот. Его идеал — крепкое государство — крепкая Церковь — крепкая вера. В противоположность Иосифу главная забота Сорского игумена — личное самосовершенствование. Человек должен видеть и искоренять зло в себе, и спасение его — через эту работу, а не через доскональное выполнение устава. Даже способ подвижничества, согласно святому Нилу, должен соответствовать натуре человека — “Кийждо вас подобающим себе чином да подвизается”.

Интеллигенция во главе с Белинским и Милюковым очень близка в этом пункте церковным государственникам [6]. Человек страдает, и повинен в этом строй, который плодит рабов; человека нужно вести к счастью, для этого нужно снять препоны, не дающие раскрыться добру и красоте человеческой души, и для этого нужно поменять строй. Если Гоголь в ужасе от собственной греховности (хотя бы и преувеличенной), то для Белинского зло — не в человеке, а в обществе. Он в этом отношении четко следует Руссо [7]. Так что Нил и Гоголь искушают человека страшными высотами личной ответственности, а Иосиф и Белинский (первый из практических, второй — из идеалистических соображении) предлагают человеку облегчить личную ответственность, разделив ее с другими.