Страница 50 из 86
Тем не менее определенные следы стоического термина сохранились даже после Климента. В Житии св. Антония использовано слово–синоним[1965] αταραξία (спокойствие), вероятно, по той же самой причине Василий Великий всегда предпочитал употреблять синонимичные понятия, прилагая apatheia только к Богу[1966].
Евагрий: Бесстрастие уподобляет человека ангелам
Евагрий является первым после Климента наставником в том, что касается apatheia, он ввел это слово в монашескую литературу и установил системные отношения между бесстрастием, милосердием и гнозисом. У бесстрастия есть «дочь по имени милосердие», и она — «врата познания»[1967]. Apatheia делает человека более подобным ангелам, чем Богу. Можно сказать больше: когда человек достигает абсолютного бесстрастия, он становится ангелом[1968].
Любопытно заметить, как Кассиан, который обычно сохранял характерные понятия греческой философии из лексикона Евагрия, никогда не использовал понятие apatheia или соответствующий латинский термин impassibilitas, а прибегал к синонимическим выражениям типа puritas mentis и tranquillitas mentis[1969].
Мессалиане
Согласно учению мессалиан, бесстрастие можно определить как состояние души, когда в ней отсутствуют беспокойство, удовольствия и чувственные ощущения. Liber Graduum комментирует это следующим образом: «Когда мы взойдем на эти ступени и уничтожим грех и его плоды в нашем сердце, мы наполнимся Духом Утешителя нашего: Господь будет жить в нас совершенно, и мы будем свободно вкушать от древа жизни, от которого лишились за непослушание заповеди»[1970]. Итак, для мессалиан присутствие Духа исключает любую возможность греха, а слова apatheia, «совершенство», «безгрешность» совершенно тождественны[1971].
Иероним, как и многие другие, заблуждался, ставя в один ряд Оригена, Евагрия и мессалиан[1972]. Именно для того, чтобы возразить последним, словам πάθος и άπάθεια стали приписывать морально–нравственное содержание. Термин apatheia стал совершенно православным.
Apatheia не состоит в отсутствии страдания или чувствительности
Радость ап. Павла состояла «в страданиях», в способности «восполнить недостаток в плоти своей «скорбей Христовых» (Кол 1, 24). Человек, как существо телесное, страдает в силу своей природной чувствительности. Действительно, вслед за Филоном Климент Александрийский и Ориген говорили[1973] о полном устранении той части души, которая связана с гневом и вожделением, и необходимости «совершенно устранить страстную часть души посредством разума (εκτεμειν λδγω τό παθητικόν τής ψυχής)[1974]. Однако существует определенная непоследовательность в этих высказываниях. Каким образом они согласуются с милосердием и состраданием к ближнему?[1975]
Евагрий справедливо полагал, что apatheia не подразумевает устранения начал души, с которыми связана способность испытывать гнев и (θυμός), и страстные желания (επιθυμία), но что она очищает их; именно поэтому praktike называется «духовным средством очищения страстной части души»[1976], позволяет поступать согласно с ее собственной природой: пламенеть желанием, но желать при этом добродетель, и возгораться гневом, но в единоборстве с бесами[1977].
Нет ничего предосудительного в этих порывах чувства как таковых. Григорий Нисский, для которого целомудрие безбрачной жизни состоит в жизни ангельской, «бесплотной», между тем допускал, что подсознательный eros, соединяющий тела под воздействием взаимного физического влечения, является символом непреодолимого притяжения, которое заставляет душу устремляться к Богу посредством «бесстрастной страсти» (πάθος απαθές)[1978].
И несмотря на этимологическую близость, «бесстрастие» и «бесчувственность» диаметрально противоположны.
Apatheia не состоит в простом отсутствии отягченных страстями помыслов
Дурные помыслы присутствуют в уме, то есть посещают наш разум; они не зависят от нас. «Все эти помыслы, — говорит Евагрий, — беспокоят они или нет нашу душу, не зависят от нас, но от нас зависит, задержатся они в нас или нет, приведут ли они в движение наши страсти или нет»[1979]. Понятие Kiveiv, возникшее у стоиков, характерно для психологического словаря Евагрия, где оно означает беспорядочное κίνησις души[1980].
Apatheia как внутренняя сила, способная противостоять страстям
У Исаака Сирина мы находим следующее примечательное определение бесстрастия: «Что есть человеческое бесстрастие? Оно состоит не в отсутствии способности переживать страсти, а в непривечании их (оυ τό μή αισθηθήναι… άλλα το μή δέξασθαι
χα πάθη)[1981]. Или, согласно известному выражению Максима Исповедника, во внутренней свободе, способствующей разделению страстей и представлений[1982]. На уровне подвижничества эта свобода часто проявляется в умении проложить «царский путь» между двумя противоположными страстями, чтобы, как выражался Григорий Нисский, «придерживаться золотой середины бесстрастия» (έπΐ τού μέσου της άπαθείας)[1983].
Этот идеал, как считает В. Лосский, воплощен в Деве Марии, которая «представляет собой вершину святости… Она пребыла без греха при всеобщем господстве греха»[1984]. «Грех никогда не мог действовать через Ее личность»[1985].
Бесстрастие и любовь
Далекое от мертвого бесчувствия, христианское бесстрастие является «огнем поядающим», о котором говорится в Библии, божественным огнем[1986]. Следовательно, существует внутренняя связь и тесные взаимоотношения между бесстрастием и любовью.
«Милосердие — дочь бесстрастия», — говорит Евагрий[1987]. Борение с дурными помыслами названо Дадишо Кватрайя «борением за Божию любовь»[1988].
С другой стороны, если и возможно иногда освободиться от одной страсти посредством другой[1989], то только милосердие[1990], представляющее собой полноту божественной свободы, может установить в душе совершенное бесстрастие. «Если мы искренне любим Бога, само наше милосердие истребляет наши страсти», — говорил Максим Исповедник[1991]. Милосердие объединяет все силы человека под водительством Духа.
Apatheia и gnosis
В святоотеческой литературе, так же, как и в стоической, считалось, что разум связан с бесстрастием[1992]. Однако поскольку христианское бесстрастие отлично от языческого, сопутствующее ему
знание также будет отличаться от знания чисто человеческого. По Евагрию «у бесстрастия (apatheia) есть дочь по имени милосердие (agape); и милосердие — врата естественного знания, за которым следует богословие, это шествие замыкает блаженство»[1993].
Бесстрастие само по себе не является целью, напротив, оно состоит в воссоздании образа Божьего после того, как с него снята завеса тьмы, «чужеродный» элемент, страсти, скрывавшие его сияние[1994], чтобы увидеть «местопребывание Бога»[1995].
Apatheia и безгрешность
Согласно учению стоиков, однажды приобретенная добродетель не может быть утрачена никогда[1996]. В своем описании гностика Климент Александрийский подчеркнул абсолютную непоколебимость праведников, которые ни при каких обстоятельствах «не станут пользоваться добродетелью, как вещью, которую можно потерять, — ни наяву, ни во сне, ни в мечтах»[1997]. Бесстрастие придает особую силу всем добродетелям. С другой стороны, православно верующие никогда не отождествляли бесстрастие с безгрешностью, состоянием, в котором человек не может впасть в грех[1998], и поэтому никогда не путают грех со страстями, как это делали мессалиане[1999]. Псевдо–Макарий, утверждая, что у «духоносных отцов» всегда остается искушение гордыней, по–своему избегает этого смешения[2000].
Сам факт возможности полагаться на собственную apatheia составляет опасное искушение, влекущее за собой сокрушительные грехопадения[2001]. Существует ли вообще в этом мире совершенное бесстрастие? Поначалу Марк Отшельник, возражавший мессалианам, как кажется, допускал существование непорочных душ, однако позднее он однозначно показал, что не верит в это[2002]. Здесь также очень велика и опасность прелести: человек легко принимает «бездействие страстей» (των παθών άνεργησία) за их отсутствие[2003]. «Люди часто освобождены от злых помыслов, — говорит Максим Исповедник, — когда у них перед глазами нет предметов, пробуждающих страстные помыслы»[2004].