Страница 8 из 90
Наши «истинно русские» люди — это бесноватые и больные, обнаруживающие у нас скорее отсутствие здорового, крепкого национального чувства, чем избыток его. Русский миссионизм, который всегда присутствовал в русских бого-
[39]
[40]
искателях, всего менее есть земной национализм и государственное самоутверждение. Этот миссионизм, понятный лишь религиозному сознанию, совершенно чужд нашему официальному империализму, противен ему и опасен для него; взыскующие града Божьего ничего общего не имеют с нашими националистами, государственниками и политическими реакционерами, соблазненными князем этого мира. В самом славянофильстве было двойственное понимание миссионизма: то как религиозного призвания, которое должно быть осуществлено Россией в мировом развитии, хотя бы путем великого самоотречения, то как идеализации и обожествления факта национального бытия, т. е. чисто языческого самоутверждения. Первое сознание русского миссионизма дальше развивалось Достоевским, Вл. Соловьевым и перешло к Мережковскому и новейшим богоискателям; второе сознание развивалось Катковым, националистами — государственниками и перешло в реакционное мракобесие и «союз русского народа». Миссионистское сознание есть долг, а не привилегия, трудная историческая задача, а не внешнее преимущество. Языческое, внехристианское и антихристианское отношение к национальности и государственности все ещё преобладает, и наши официальные консерваторы, катковцы, националисты, «истинно русские» люди твердо стоят на почве этого язычества и антихристианства.
Теперь, в революционную эпоху, положение богоискателей, взыскующих Града, очень трудное, мучительное, сложное. Правда с ложью слишком перемешались. Бороться нужно и с официальной государственностью, с реакцией, и с официальным революционизмом, с нигилистическим хулиганством в революции, так как и там и здесь соблазнились царствами мира сего. Полюбившие царство не от мира сего кажутся чужими в современной борьбе и сутолоке, не находят себе радости. Все эти Чаадаевы, Гоголи, лучшие славянофилы, Достоевские, Соловьевы и др. не нашли действенного, практического приложения своих необыкновенных идей, не нашли точки приложения, чтобы идеей своей весь мир перевернуть; они казались по сравнению с другими бездеятельными, к делу этого мира малоприспособленными. Все они делали незримо великое дело, но не завещали нам ясных
[40]
[41]
методов видимого исторического действия. И мы беспомощно стоим перед великой исторической задачей. В лагере официально — прогрессивном, западническом лишь изредка встречается скрытое богоискание, всегда прикрытое богоборчеством, идеи этого лагеря в большинстве случаев банальны, но у них были ясные методы действия, практика освобождения, у них многому можно было бы научиться и Достоевскому, и Вл. Соловьеву, и всем людям этой полосы. Когда славянофилы делали великое практическое дело (участие в освобождении крестьян)[30], то они сходились с западниками; оригинальные их методы почти всегда были ошибочны или утопичны.
Кто‑то уже говорил о дневной и ночной полосе в истории русского самосознания, в наших исканиях, в нашей литературе. Только дневное приобрело у нас официальное право на существование, признано прогрессивным. В этой дневной истории мало оригинального, вся она следует шаблонным образцам, хотя делает нужное, полезное дело. Наше богоискание свершалось как бы в ночи, при свете звездном, а не солнечном. Ночная — вся поэзия Тютчева, все творчество Достоевского. Ночная — вся русская метафизика и мистика. Людям дня и дневной работы представляется ночным всякое сознание религиозного смысла жизни. Только ночное, трансцендентное, сверх — эмпирическое сознание ведет к ощущению Бога, хотя в нем же может являться и черт (об этом много можно узнать у Достоевского). Под ночным, сверхрациональным мы не тьму и мрак разумеем, а высшее, переходящее за грани этого мира сознание. Превратить ночные прозрения и видения в могучие силы солнечного Дня — в этом наша великая задача, быть может, наша историческая миссия. Разрыв между «ночным» и «дневным» сознанием, дуализм трансцендентного и имманентного — тяжкая болезнь духа, в нем вся наша трагедия. Мы точно просыпаемся от ночных сновидений и глаза наши слепнут, сознание мутится от ужасной действительности, от ужасной реальности дня. Мы бессильны применить к дню Божью правду, вынесенную из ночных исканий.
Русский миссионизм, заложенный в ночном, трансцендентном сознании лучших русских людей, колеблется в своей основе от действительности сегодняшнего дня.
[41]
[42]
Теряется вера в народ, который оказался таким рабом в дни своего освобождения. Как мог народ — богоносец[31] в значительной своей части оказаться таким нигилистом — хулиганом или громилой с черной душой? Как могло святое знамя освобождения загрязниться преступлениями, дикой разнузданностью и наглостью? Сказал ли народ, как мистический организм, своё слово, и где он, этот великий народ? Социально — революционная фабрикация народной души также мало — народ, как и фабрикация казенно — государственная. Верим, что народ не черная сотня и не красная сотня. В народе всегда была такая религиозная жажда, в низах народной жизни, в русском сектантстве, и в народном православном благочестии было то же богоискание и богопокорство, что и в верхах народного организма, у богоискателей — мыслителей, художников и пророков.
Но, быть может, в ночных наших сновидениях и прозрениях было больше реальности, абсолютной реальности, чем в дневной действительности? Те, что верят в единственность и окончательность эмпирической действительности, посмеются над нашим вопросом, но не они будут смеяться последними. Не о романтической мечтательности речь идет, этого утешения у нас и без того было достаточно, а о действенной, реальной, до высочайшего напряжения реальной силе богосознания в истории, в судьбе России и мира. Если бы все мы и все наши предшественники были только беспочвенными, мечтательными богоискателями, то о реальной силе и историческом действии смешно было бы и говорить. Но ведь мы говорим о том богоискании, которое было вместе с тем и богонахождением: религиозное будущее в этих исканиях связывалось с религиозным прошлым, которое стало уже абсолютной, высочайшей реальностью, единственным абсолютным, неповторяемым, спасающим и искупляющим фактом мировой истории. С Христом, с верой во Христа — Богочеловека, нашего Спасителя, связано русское религиозное движение, искание Царства Божьего, жажда богочеловеческого пути развития; в Нем, только в Нем вся надежда наша, возможность для нас стать реальной силой истории.
Движение идет от Христа, помимо Христа оно было лишено всякой реальности. Но мученики новой религи-
[42]
[43]
озной жажды ждали и ждут исполнения обетовании и пророчеств о Царствии Божьем и на земле. Часто незримыми разными путями, от разных, самых по — видимости противоположных мест современной культуры идет выработка в сознании и подготовка на практике новой идеи теократии, не католической, не ветхозаветной, одинаково противоположной и западному папоцезаризму и восточному цезарепапизму[32]. На разных концах культуры зарождается сознание неудовлетворительности и гибельности разорванного, отвлеченного бытия, невозможности и безумия человеческого самоутверждения и самообоготворения. Охватывает тоска, близкая к той, которой заболел античный мир в эпоху упадка и разложения. Самые утонченные верхи культурного общества хватаются за мистику, хаотическую, анархическую, безрелигиозную, столь же далекую от мирового смысла, как и позитивизм и материализм. Глубокий духовный декаданс переживает современный перекультурный человек, потерю объективного, абсолютно реального, религиозного смысла жизни и подменяет его смыслом субъективным, выдуманным.
Окончательное освобождение может быть только богочеловеческим, и окончательная радость возможна лишь в Боге. Из этого сознания неизбежно вытекает двойственное отношение к революции, к мировому освободительному движению, ныне хлынувшему на Россию. Гуманистическая сторона революции, освобождение человека от рабства, утверждение прав человека и безусловного значения лица человеческого есть часть богочеловеческой правды. Но отвлеченный, самоутверждающийся в своей исключительности гуманизм, гуманизм, обоготворяющий человеческую стихию, переходит не только в безбожие, но и в бесчеловечие. Революционеры, гуманисты и атеисты слишком часто с бесчеловечной жестокостью борются за человека, не уважают человеческой личности, опустошают человеческую душу. Сама идея неотъемлемых прав человека и безусловной ценности человеческой личности не может быть утверждена на почве отвлеченного гуманизма, неизбежно предполагает высшую, сверхчеловеческую волю. Отвергнуть Бога и Богочеловека — это значит вместе с тем отвергнуть человечество и человека как идею Божью. Природный,