Два года в Абези: В память о Л.П. Карсавине

Опосредствованность нашего Богосыновства Богосыновством индивидуума Христа объясняет, почему самоотдача Богу возмож­на только чрез самоотдачу ближним и без второй чаще всего обора­чивается холодным эгоистическим самоутверждением. (Так же и "прощение" грехов Богом возможно лишь чрез прощение их оби­женными нами.)

Итак, рождение человека от Бога осуществляется как его "оли­цетворение": он обожается в том, что становится второю Ипоста­сью чрез самоотдачу другим сознательным, хотя бы потенциально разумным, "логическим" существам и прежде всего — Первород­ному человеку. Но, лицетворя себя, он тем самым очеловечивает, лицетворит, обожает (т.е. сообожает как причастник Бога) все, что живет, весь мир, — так что мир, преодолевая свою необходи­мость, свободно сам себя обожает.

Как должны мы себе представлять личное бытие, очеловечен- ность и обоженность мира и весь путь к этому его совершенству — можно лишь гадать. Станут ли дикие звери и бесчисленные малень­кие живые существа подобными нашей, притом совершенной, лич­ностями? Или (что вероподобнее) их вечная мука сознанием того, что они не захотели совершенства, станет интегральным моментом блаженствования их тем, что они все же совершенны в нас, которы­ми они всецело станут и которые всецело станут ими, сопричаст- вуя и муке их адской?

Ведь земная наша жизнь совершается в жизни вечной и абсолют­но значима. Это не следует забывать, представляя себе наше совер­шенство. Возможно ли, что не удавшаяся мне на земле любовь будет возмещена новою, "удачною" или что конец книги Иова написан ее автором? Или же я унесу с собою в вечность умноженную, ибо всецело ожившую и осмысленную, муку вольной своей неудачи, но так буду всеми и все мною, что мука моя преумножит наше бла­женство?

V

По отношению к себе-несовершенному я-совершенный "был" и "буду". Но относительность — категория, особенность, качество- вание несовершенства. Она вытекает из того, что я-совершенный не только обожен, но и тварен, т.е. абсолютен только чрез свое отно­шение к Богу. В себе-самом-совершенном я-совершенный всегда есть чрез "был-буду", чрез свою смерть, и всегда усовершаю-усовер- шал в себе себя-несовершенного. Я-совершенный так отношусь к себе-несовершенному, что этого отношения и нет, т.е. я и тожестве­нен с собою-несовершенным. Иначе я не могу быть ни абсолютно со­вершенным, ни несовершенным. Нельзя сказать, что по отношению к себе-совершенному я-несовершенный "был" или "буду".

Совершенное не может даже "частично" не быть. И не может быть совершенного моего "я", в котором отсутствовало бы мое несовершенство. Ведь и относительность или тварность совершенно­го "я" не что иное, как движение его от ничего до полноты бытия, т.е. его усовершение, и стало быть несовершенство совместимо с его совершенством, потому что вослед Совершеннейшему Творцу оно проходит и обратный путь от полноты до небытия. Не так ли и Бог не абсолютен, если только в качестве Творца противостоит миру? Однако усовершение и, следовательно, несовершенство моего "я" — мой свободный акт, т.е. ничем — ни даже Творцом моим — не обусловленное, ничем не мотивированное мое хотение, которое мо­жет быть (быть полным) и не быть (быть неполным). И "случи­лось так", что я хочу своего совершенства чрез вольно-недостаточ­ное хотение его, чрез "не хочу", "не хотя — нёхотя".

Мое несовершенство само несовершенно. Будучи средством до­стижения мною моего совершенства (и обожения), мое несовершен­ство есть и мое самоутверждение, коснение в нем, несовершенстве, для себя самого и в себе непреодолимое. Но так как мое совершен­ство существует — это несовершенное мое несовершенство в нем не только преодолевается, но и преодолено. В самом себе несовершен­ное несовершенство может быть только дурною математическою бесконечностью самопреодоления, самоусовершения — умирания;

строго говоря, его не может быть, если совершенство его не "по­средствует". Онтически оно — после своего совершенства (а потому — средство его достичь), но — и ранее его, так как и поскольку я-со- вершенный тварен. Мое совершенство "было", ибо всегда есть чрез свою смерть. Но по тому же основанию и "будет". Это отношение не­совершенства к совершенству не временное. Но тварность моего "я" делает его в несовершенстве необратимо, однозначно времен­ным, а само несовершенство несовершенства (его "самодовление") несовершенно временным или временным, т.е. таким, что я в нем не вполне умираю и потому еще менее обладаю полнотою своего же бу­дущего. Несовершенство мое не какое-то раз навсегда данное, опре­деленное внутри моего совершенства состояние, но — мое никогда не достигающее и не могущее достичь (ибо недостаточно хочу) цели самоусовершение.

Обнаруживающая себя в наималейшем акте недостижимость со­вершенства и есть ограниченность, предел меня-несовершенного, "средостение" между мною-несовершенным и -совершенным, кото­рое существует для первого, во втором же существует для того, что­бы быть преодоленным. Эмпирическим выражением этого предела, или средостения, является смерть индивидуальной личности, в силу ее несовершенства не могущая быть полною (совершенною), что заставляет предполагать несовершенное посмертное существование личности.

Развиваясь спонтанно, скажем — инстинктивно, живое сущест­во действует не по необходимости (инстинкт — оно само), но целе­сообразно. Оно имеет цель в самом себе: не образ или копию цели, а — всевременно — осуществленность своего действия, хотя этого и не опознает. Так и несовершенный человек в самоусовершении своем некоторым образом, "потенциально" имеет в себе свое совер­шенство, но познает его неясно, в общих чертах, колеблясь, сомне­ваясь.

Делающее человека свободным и надприродным его самопозна­ние (воссоединение чрез саморазъединение) является и познанием того, что он-несовершенный — средство своего самоусовершения, а следовательно — познание им своего совершенства, точнее — "не­совершенным", только познавательным, притом смутно познава­тельным причастием своему совершенству.

Средостение, предел — не толстая непроницаемая стена, а под­вижная грань несовершенства и совершенства, одинаково являюща­яся и тем, и другим (ср. пространственную границу двух сред). Этот вечно преодолеваемый и сливающийся с его совершенством, но никогда вполне не сливший и не преодоленный предел существу­ет во всяком моменте несовершенного бытия. Возможность полно­го его преодоления дана в смерти и должна быть катастрофою, превращением или обращением, переменою, светопреставлением. Яснее всего светопреставление обнаруживает себя в религиозно- этической сфере, ибо "преусовершение" (т.е. запредельное, пре­возмогающее самое предельность несовершенства его усовершение) является прежде всего умопременою. Таков смысл греческого слова ц £ т a v о i а , обычно переводимого как покаяние, раскаяние.

Мое несовершенство — осуществленность недостаточного моего хотения совершенно жить чрез смерть или о божиться. Но мое недо­статочное хотение свободно. Я свободно не хочу всего своего совер­шенства, как бы остановясь на своем пути к нему от ничего. И, осу­ществляя свое хотение, я не совсем умираю-живу, не вполне стра­даю-наслаждаюсь. Однако мое совершенство мне предстоит ("Цар­ство Божие приблизилось" и "внутрь нас есть"). Я вижу его и пото­му в его свете вижу свою недостаточность, как осуществляющееся малое свое хотение. Я страдаю самою своею неполнотою — неполно­тою жизни и наслаждения, смерти и страдания, своею преимущест­венною разъятостью. И я понимаю, наконец, что это такое свободное мое "не хочу". Ведь, созерцая в своем совершенстве свое "хочу" и причаствуя ему, я постигаю свое "не" как свое небытие. Логиче­ски кажется невозможным сосуществование в том же самом моем "я" его "хочу" и "не хочу". Но невозможное становится действи­тельным в моей умопремене. Я сознаю свое "не хочу" как осно­вание, существо, "причину" осуществляющей его моей недостаточ­ности, как свою вину пред самим собою и, следовательно (ведь я-со- вершенный един с Богом), пред Богом, как "грех". Тем самым я отрицаю мое "не" — и "не хочу" превращается в "хочу". Я уже все­цело хочу своего совершенства, и есть я-искони-совершенный.