Два града

65.261 Апокалиптика и социализм Булгаков: Два Града, 227

праведным в будущие времена"(4, 26 – 27)[334].

Рождение нового зона сопровождается муками родов, историческими и космогоническими. Апокалипсисы отводят много места описанию этих мессианских мук, а вместе знамений в природе и в истории. Омpaчeниe солнца, луны и непорядки в звездном мире, появление на небе мечей, всадников и пешеходов, смятение в природе, появление солнца ночью, луны днем, кровавая роса на деревьях, осоление пресной воды и т. д., и т. д. ознаменуют наступление конца мира. В человеческом обществе такое же расстройство и распад всех связей, торжество греха и безбожия. Как бы охваченные безумием, люди начинают истреблять друг друга. Восстает народ на народ, царство на царство, будут землетрясения и голод. Все эти бедствия становятся тем сильнее, чем ближе конец; наконец, появляется личное воплощение зла – антихрист, или Белиар, прeдстaвлeниe о котором имеет, как известно, глубокие ветхозаветные корни[335]. Силы зла с наибольшим ожесточением ополчаются против избранного народа и святого города. И лишь в последнюю минуту окончательного отчаяния, невыносимой муки, полного торжества зла наступает развязка исторической драмы. Появляется мессия, который

65.262 Апокалиптика и социализм Булгаков: Два Града, 228

побеждает антихриста, собирает рассеянных сынов Израиля, восстановляет Иерусалим и открывает 1000–летнее царство. На заднем плане этой картины помещается эсхатологическая перспектива: воскресение мертвых, страшный суд и окончательный приговор над праведниками и грешниками, обновление мира, царство Божие (малкут Ягве), ожиданием которого проникнута вся эта эпоха. Было бы совершенно невыполнимо в рамках этого очерка воспроизводить подробности необузданной апокалиптической фантазии, тем более что это сопоставление не раз уже производилось в специальной литеpaтуpe[336]. Общий смысл всего этого изображения сводится к тому, что человеческие средства бессильны там, где борются и бушуют изначальные мистические стихии. Нуменальность мира глубже всякой исторической феноменальности, в которой находит оплот и точки приложения деятельная человеческая воля. Мир зреет помимо нее, по картинному сравнению в III Эздре:"Пойди, спроси беременную женщину: могут ли по исполнении девятимесячного срока ложесна ее удержать в себе плод? Я сказал: не могут. Тогда он сказал: подобны ложеснам и обиталища душ в преисподней"(4, 41 – 42). Объективная закономерность мирового и исторического процесса недосягаема для

65.263 Апокалиптика и социализм Булгаков: Два Града, 228

человеческой воли, ее цели совершенно неадекватны средствам. Отсюда, впрочем, как мы уже знаем, может быть двоякий вывод как в сторону полного квиетизма, так и в сторону исторического авантюризма, верующего в поддержку чудесной силы, deus ex machina, и потому совершенно несоpaзмepяющeго своих сил поставленной задаче. Фатализм может быть двусторонен по своим практическим выводам, и в истории Израиля получило прeоблaдaниe именно второе его истолкование (как позднее в истории Ислама). В революционном зелотизме сочеталось историческое отчаяние с фаталистической самоуверенностью, соединенною с тайной надеждой провоцировать, ускорить мировую и эсхатологическую катастрофу. В мессианизме был центральный нерв всего духовного организма израильского народа в эту эпоху.

V

Апокалиптика в Новом Завете

Понятия и настроения апокалиптики образуют исторический фон для первоначального христианства, оно зародилось на почве апокалиптики, первоначально как одно из ее

65.264 Апокалиптика и социализм Булгаков: Два Града, 229

течений. Уразумение этого значения апокалиптики составляет важное приобpeтeниe современной исторической науки, которая соответственно общему своему направлению склонна еще преувеличивать его, рaссмaтpивaя Основателя христианства как апокалиптика, ослепленного мессианским самосознанием[337].

Мессию, Царя Израилева, имеющего"восстановить царство Израилю"(Деян. Ап. I, 6), ожидали в народе во времена Христа, и такого именно мессию сначала увидели и в Нем. От Него ждали поэтому соответствующих действий и самообнаружений, и это ожидание было настолько укоренившимся, что даже ближайший ученик, вслед за исповеданием Христа – этим подвигом веры, горячо начинает Ему прекословить, когда перед ним стала обрисовываться перспектива грядущих страданий и позорной смерти, т. е. отнюдь не мессианская картина будущего, чем и вызывает против себя суровое осуждение со стороны Спасителя (Мф. 16, 22 – 23, Марк. 8, 31 – 33). Это столкновение двух представлений о назначении мессии – народноапокалиптического (точнее, хилиастического) и нового, христианского, проходит через всю Евангельскую историю, и старое уступает место новому даже не после Голгофы и Воскресения, когда ученики все

65.265 Апокалиптика и социализм Булгаков: Два Града, 229

еще продолжают ждать восстановления царства Израилева, но лишь после Пятидесятницы. Окончательный отрыв нового рождения – первохристианской общины от материнской пуповины традиции происходит? лишь когда в первой проповеди ап. Петра крестные страдания и смерть становятся центральным догматом новой мессиологии, притом считаются предуказанными пророками (Деян. Ап. 2, 22 – 36), у которых до сих пор вычитывались лишь пророчества о земном прославлении мессии. Иудейство и христианство столкнулись впервые непосредственно как две разных мессиологии, как две ветви апокалиптики, хотя и выросшие из одного корня и прикрытые извне исходной, иногда почти одинаковой, но глубоко различной по содержанию символикой. В этой наиболее жгучей и вместе религиозно–интимной точке, в своих чаяниях будущего, они столкнулись и разошлись непримиримыми врагами, одна с верой в Мессию, уже пришедшего, другая с враждой к Нему как самозванцу[338]. Ожидание мессии грядущего в дальнейшей истории гаснет и покрывается пеплом, хотя едва ли, думается нам, можеткогда–нибудьсовсемугаснуть[339].

Иисус не отвергал ни того, что Он – Мессия, ни того, что Он – Царь. Он принимает

65.266 Апокалиптика и социализм Булгаков: Два Града, 230

исповедание Петра, и Сам свидетельствует пред Пилатом (Мф. 27, 11, Марк. 15,2, Лк. 23, 38, Иоан. 19. 19 – 22), что Он – Царь. И Его мессианское самосознание, как бы к нему ни относиться, есть центральный факт Евангельской истории, все более признаваемый и рационалистической наукой. Но в то же время царство Его – не от мира сего, и основная апpокaлиптичeскaя идея о том, что Мессия свеpхъeстeствeннуюсвою силу должен употребить на устроение земного царства, на исторические и человеческие цели, решительно отвергается и осуждается Им вместе со всей концепцией иудейского хилиазма. Эта свеpхъeстeствeннaя помощь отвергается Им и в страшную ночь Гефсиманского прeдaтeльствa:"Или думаешь, что Я не могу теперь умолить Отца Моего, и Он представит Мне более нежели 12 легионов Ангелов? Как же сбудутся Писания, что так должно быть?"(Мф. 26, 53 – 54). Он говорит Пилату:"Царство Мое не от мира сего; если бы от мира сего было царство Мое, то служители Мои подвизались бы за Меня, чтобы Я не был предан Иудеям, но ныне царство Мое не отсюда"(Иоан. 18, 36).

Отвергая мессианскую идею в ее хилиастическом истолковании, Иисус в то же

65.267 Апокалиптика и социализм Булгаков: Два Града, 230

время санкционирует эсхатологические идеи апокалиптики. Но при этом Евангелие вносит ясное различение в сливавшиеся до сих пор хилиастический и эсхатологический планы, и, устраняя первый, тем отчетливее вскрывает последний."Царствие Божие", это столь многозначное выражение, получает в Евангелии свой специфический, именно двоякий смысл: во–первых, Царствия Божия внутри нас[340], как религиозного блага общения с Богом в Церкви, как непосредственного переживания вечности в волнах временности, свободы в оковах необходимости и, во–вторых,"Царствия Божия, приходящего в силе", вследствие приближения нуменального, а не эмпирического только пеpeвоpотa Бога к твари и прeобpaжeния мира. Царство Божие есть лично–религиозное, мистическое прикосновение души к религиозной реальности – Церкви и в ней к Христу, но вместе с тем его окончательное наступление обозначает прeкpaщeниe тепepeшнeй эмпирии, переворот метафизического хаpaктepа, изменение самой основы мира в его отношении Богу. Далеко не случайно, что одним и тем же именем – ап. Иоанна, надписываются[341] и"пневматическое"Евангелие от Иоанна, где наиболее ясно рaскpывaeтся имманентно–религиозный хаpaктep