Страница 11 из 14
Но нет злее зла, чем то, что мир любит зло, космос любит хаос.
О, страшных песен сих не пой
Про древний хаос, про родимый!
Как жадно мир души ночной
Внимает повести любимой!
И добрый любит зло, и невинный любит грех, и здоровый любит болезнь.
Люблю сей Божий гнев, люблю cие незримо
Кругом разлитое, таинственное зло…
Да, можно и ее любить, лихорадку бо отную, «Маларию».
«Люблю зло», — это он первый сказал, но не первый почувствовал.
Есть упоение бою,
И бездны мрачной на краю,
И в разъяренном океане
Средь грозных и бурной тьмы,
И в аравийском урагане,
И в дуновении чумы!
Опять в Пушкине — Тютчев, в самом здоровом — самый больной.
В космос врывается хаос, как пена ревущих валов — в немые видения спящего на море. Хаос вкраплен в космос, и человек жадно ищет этих крапин, этих прорех в златотканном покрове дня, сквозь которые зияет ночь, — и как рад, когда их найдет!
Вечер мглистый и ненастный...
Чу! не жаворонка-ль глас?
Ты ли утра гость прекрасный,
В этот поздний, мертвый час?
Гибкий, резвый, звучно-ясный,
В этот мертвый, поздний час
Как безумья смех ужасный,
Он всю душу мне потряс!
Так на безумие природы откликается безумие души человеческой.
Или осенней порой—
Когда поля уж пусты, рощи голы,
Бледнее небо, пасмурнее долы, —
Вдруг ветр повеет, теплый и сырой,
Опавши лист погонит пред собою
И душу мне обдаст как бы весною.
Или в веселом грохоте летних бурь, вдруг—
…вся дубрава задрожит
Широколиственно и шумно…
И кой-где первый желтый лист,
Крутясь, слетает на дорогу.
И человек опять рад: нашел-таки, чего искал, — в цвете жизни увядание, разрушение, тление—родимое пятнышко хаоса.
Как увядающее мило!
Какая прелесть в нем для нас!
Вот почему—
Есть в светлости осенних вечеров
Умильная, таинственная прелесть…
Зловещий блеск и пестрота дерев,
Багряных листьев томный, легкий шелест..
Ущерб, изнеможенье и на всем
Та кроткая улыбка увяданья,
Чти в существа разумном мы зовем
Возвышенной стыдливостью страданья.
Любовь к страданию — любовь к злу, к разрушению, к хаосу.
В рдеющей дымке зноя — накопление грозы; в каждом луче полдня — зародыш тьмы; в каждом дыхании космоса — зародыш хаоса.
В душном воздух молчанье,
Как предчувствие грозы…
Дева, дева, что волнует?
Дымку персей молодых?
Что мутится, что тоскует
Влажный блеск очей твоих
Что, бледнея, замирает
Пламя девственных ланит?
Что так грудь твою спирает?
Что? А вот что:
И гроб опущен уж в могилу…
Спирает грудь тлетворный дух.
Жар жизни — жар тления. В избытке жизни — семя смерти. Грозовое — сладострастное; сладострастное — смертоносное.
Глаза, потупленные ниц,
В минуты страстного лобзанья,
И сквозь опущенных ресниц
Угрюмый тусклый огнь желанья,—
эти глаза — то же, что небо, полное грозою:
Словно тяжкие ресницы
Разверзалися порою,
И сквозь беглый зарницы
Чьи-то грозные зеницы
Загорались над землею.
Зеницы хаоса: его огонь — в любви и в грозе.
Любовь и ненависть, любовь и смерть, любовь и убийство — «близнецы».
О, как убийственно мы любим!
Как в буйной слепоте страстей
Мы то всего вернее губим,
Что сердцу нашему милей!
Жажда любви — жажда смерти, самоубийства.
И кто, в избытке ощущений,
Когда кипит и стынет кровь,
Не ведал ваших искушений, —
Самоубийство и любовь!
Жизнь — зло, жизнь — боль; чем живее, тем злее, больнее. Бегство от зла, от боли — бегство от жизни — смерть.
Под мнимою волею к жизни скрывается действительная воля к смерти. Космос взывает к хаосу:
Дай вкусить уничтоженья,
С миром дремлющим смешай!
Природа — не дневная, призрачная, не «мир, как представление», а ночная, истинная, «мир, как воля»,—
Поочередно всех своих детей,
Свершающих свой подвиг бесполезный,
Равно приветствует своей
Всепоглощающей и миротворной бездной.
Все явления миpa взывают к своим тайным сущностям — к бурям воли, бурям хаоса, как желтые листья — к осенним ветрам:
О буйные ветры,
Скорее, скорей,
Скорей нас сорвите
С докучных ветвей!
Сорвите, умчите, —
Мы ждать не хотим!
Летите, летите, —
Мы с вами летим!
Весь мир — полет к смерти, к небытию. Все явления, все образы, все лики миpa плывут в бездну роковую, как тающие льдины в океане:
Все вместе, малые, большие,
Утратив прежний образ свой,
Bсе безразличны, как стихия,
Сольются с бездной роковой.
О, смертной мысли оболыценье,
Ты, человеческое я,
Не таково ль твое значенье,
Не такова ль судьба твоя?
Жизнь личности — только оболыцение мысли, обман чувств, мимолетное видение, подобное радуге:
Смотри — оно уж побледнело;
Еще минута, две — и что ж?
Ушло, как то уйдет всецело,
Чем ты и дышешь, и живешь.
Жизнь личности даже не дым, а только «тень, бегущая от дыма». — «Мы смутно сознаем самих себя лишь грезою природы». — «Человек лишь снится сам себе».
Начало космоса, порядка есть начало разделения, различия (prèncèpèum èndèvèduatèonès) начало личности; смерть — уничтожение космоса, уничтожение личности. В этом Тютчев не сомневается, верит в это со странною легкостью:
Бесследно все, и так легко не быть…
Жадно верит, потому что жадно хочет: ему не нужно бессмертья — ему нужна смерть.
Таково противоречие, заключенное в индивидуализме: от самоутверждения — к самоотрицанию личности. Потому-то индивидуализм и утверждает личность во времени так отчаянно, что отрицает ее же в вечности так безнадежно; для того-то и цепляется так судорожно за мнимую личность — «обольщенье мысли», «обман чувстве», чтоб не сорваться в пустоту безличного. А когда все-таки срывается, то yтешает себя: в личности корень зла, корень страдания; я страдаю, потому что я — я; не будет меня — не будет страдания. И отсюда выводе: слепую волю к смерти надо сделать зрячею — и мир будет спасен, т. е. уничтожен. Таков последний вывод буддийской метафизики.
В начале:
Лишь жить в самом ceбе умей,—
а в конце:
О, смертной мысли обольщенье,
Ты, человеческое я!
В начале:
По высям творенья, как Бог, я шагал,—
а в конце:
Бесследно все, и так легко не быть.
В начале — самообожествление, а в конце — самоистребление личности.
Таков заколдованный круг одиночества.
Там, в беззаботности веселой,
Безумье жалкое живет.
Это безумие не только у Тютчева, у многих из нас: он сказал — мы сделали.
Индивидуализм приводить к пантеизму, обожествление человеческой личности — к обезличению Бога. Узнав по собственному опыту, какое ничтожество обожествленная личность, человек делает Бога безличным, чтобы спасти Его от ничтожества.
Игра и жертва жизни частной,
Приди ж, отвергни чувств обман…
И жизни божески-всемирной
Хоть на миг причастен будь!
Божески или дьявольски всемирной, — это еще вопрос. Ведь, если у Бога нет лица, то как отличить Бога от беса? Ночью вcе кошки серы, в пантеизме все боги — бесы.
Когда пробьет последний час природы, —
Состав частей разрушится земных:
Все зримое опять покроют воды,
И Божий лик изобразится в них.
Божий ли? Хаос — не только в начале, но и в конце миpa. Мир, космос — только движение от хаоса к хаосу, — кто поверит, что т а к о й мир создан Богом, а не диаволом?
Пантеизм — утверждение: Бог все, — от атеизма — утверждения: Бог ничто, нет Бога, — отделяет один волосок.
Природа — сфинкс.
И тем она верней
Своим искусом губить человека,
Что может статься, никакой от века
Загадки нет и не было у ней.
Никакой загадки, ни Божеской, ни Дьявольской. Все ясно, все просто, все плоско.
Глухая тьма, глухая стена, о которую можно только разбить себе голову. И в природе, так же как в людях. — насилье безмерной пошлости». Весь мир — даже не диаволов, а ничей водевиль — пустышка, гнилой орех или гриб-дождевик, который, если проткнуть его рассыпается черною пылью. Нечего стремиться к хаосу: мир уже хаос; нечего жаждать смерти: жизнь уже смерть.
Кажется, от этого последнего вывода Тютчев отшатнулся в ужасе и ухватился за христианство, как утопающих за соломинку.
— «Надо преклониться перед б е з у м и е м креста или все отрицать», — сказал он однажды в беседе с приятелем.
О своем неверующем веке говорить, как врач о больном:
Безверием палим и иссушен,
Невыносимое он днесь выносить…
И сознает свою погибель он
И жаждет веры, но о ней не просит.
Но у кого же просить, если природа— сфинкс без загадки?
Лепечет мертвыми устами мертвые слова, в которые надо бы верить, если бы верилось:
Нет, увядание земное
Цветов не тронет неземных…
Перед его же собственной силой отрицашя, как это холодно, как похоже на умную речь сановитого пастора:
И над могилою раскрытой