Страница 12 из 14
Ученый пастор сановитый
Речь погребальную гласить:
Вещает бренность человечью,
Грехопаденье, кровь Христа…
И умною, пристойною речью
Толпа различно занята.
Речь умная, а все-таки—
Спирает грудь тлетворный дух…
И вот, наконец, последнее признание:
И чувства нет в твоих очах,
И правды нет в твоих речах,
И нет души в тебе.
Мужайся, сердце, до конца:
И нет в творении Творца,
И смысла нет в мольбе!
В этом бездонном отчаянии всего ужаснее то, что оно такое тихое, ясное: чем яснее, гем бездоннее.
По сравнению с нигилизмом Тютчева, добрый, старый нигилизм русских мальчиков по Молешотту и Бюхнеру — какая детская шалость! Они, ведь, сами не знают, о чем говорят, — целят мимо. Тютчев знает, — целит верно. Их нигилизм плоский; его — из глубины глубин. Он заглянул туда, куда почти никто не заглядывал. И вот, все-таки решил: там ничего нет, ни Бога, ни диавола.
И когда он это решил, то лицо у него стало «страшное, темное, нечеловеческое», как у того порченного бесноватого Якова.
— «Я его вижу…
— «Е г о? Кого его?
— «Да того… что к ночи называть не удобно…
— «Да это тень тебе мерещится… это чернота от тени»…
Чернота от тени легла на него и окружила его «паническим ужасом».
Бедный Тютчев! Бедные мы! Он только рассказал то, что происходить во многих из нас. Ведь не он один повстречался в лесу со «старичком-зеленым».
III
И вот, после всего этого — христианнейшая политика. Что за бессмыслица или что за бессовестность!
«Чтобы сделать соус из зайца, нужно зайца»; чтобы сделать христианскую политику, нужно христианство. А буддийский нигилизм Тютчева так же похож на христианство, как цианистый кали на повареную соль.
Тютчев умен, и политика его неглупая; что же касается до совести, то она менее всего в политике. И. С. Аксаков верно заметил, что славянофильство Тютчева было «чем-то отвлеченным, а не делом жизни».
Политика — игра. Из всех детских игр — самая детская; из всех «златотканных покровов дня» — самый призрачный. Если жизнь — тень, то политика — тень тени; если жизнь — сон, то политика — сон во сне. Что же с неё и спрашивать? Чем бы дитя не тешилось.
Как «игр ума», должно ей отдать справедливость: златотканный покров лжи Тютчев ткет из настоящего или почти на стоящего золота. Это, конечно, не древневизантийский и даже не древнерусский подлинник, а подделка. Но зато какое искусство в подделке, какое варварское великолепие красок! Все крестики да орлики, а между ними страшилища, которые могли придти в голову только утонченному варвару. Что варварство может быть утонченным это он уже знает: дряхлые византийские эллины любят юных варваров, между прочим, и славян (тоже «славянофилы»), потому что отдыхают от своих утончений и пресыщений на их варварской дикости.
Но для тех, для кого политика не игра ума, а дело жизни, — византийская реставрация Тютчева — кощунство из кощунств, мерзость из мерзостей. К счастью, те и не знают её, — к счастью, а может быть, и к несчастию, потому что главная слабость русской общественности — слишком легкое презрение к силам врага, убеждение, что старый порядок в России держится только «штыками да пушками». Это самообман: как всякое умирающее, но все еще живое, тело, старый порядок держится духом живым, т. е. внутренним ладом, строем, стилем жизни. Вот этот-то стиль, древнерусский или византийский, и выразил Тютчев в — точнейшей математической формуле.
Одно из свойств русского славянофильства — мягкотелость, бескостность, неумение или нежелание доводить мысль до конца, договаривать, ставить точки на i, — свойство, которое делает славянофильство ни Богу свечкой, ни чорту кочергой.
В чем другом, а в этом нельзя обвинять Тютчева: он вкладывает кости в тело, ставит точки на i. У него беспощадная логика: стоит принять посылки, чтобы сделать неизбежными выводы.
Сущность революции — человеческое и ставящее себя на место Бога; «самовластие человеческого я, возведенное на степень политического и социального права». Эта сущность — антихристианская, «антихристова», ибо «антихрист» и есть человек. поставивший себя на место Бога, «человекобог».
Таковы посылки, а вот и выводы.
Сущность Европейского Запада — революция, антихристианство, т. е. ложь, а человеческое общество, построенное на лжи, обречено на гибель.
«Будет ли Франция иметь силу отречься от революции и сделаться снова христианской и монархической?» — спрашивает Тютчев в 1870 г., накануне Коммуны. — «Если нет, — решает он, — то гибель её неизбежна». И не только гибель Франции, но и всего Европейского Запада. «Запад отходить, все рушится, все гибнет в этом общем пожаре. Цивилизация убивает себя своими собственными руками», — предсказывал он еще в 1848 г. И в 1873 г., после Коммуны: «что-то в роде размягчения мозга у целой нации… Состоите близкое к идиотизму… Cvдорога бешенства овладела Европою… Целый мир стал воплощенной ложью»… Последнее слово Запада — «слово Иуды, который предав Христа, очень умно рассудил, что ему остается одно: удавиться».
Все вообще славянофилы ненавидят Запад, может быть, не менее Тютчева, но стыдятся, робеют и сами не знают, что делают, когда с медвежьей ловкостью сгоняют муху со лба спящего друга булыжником. Тютчев знает. Правда, это для него только «игра ума»; но что для него игра, то для других дело. Все мысли Достоевского о «человекобожестве» революции — почти дословное повторение Тютчева.
Люди стыдливо скрывают тайну своего зачатья и рождения: так славянофилы скрывают ненависть к Западу, из которой они родились. Тютчев обнажил этот стыд, и, если нагота оказалась чудовищной, то вина не его, а русского стиля, «русского духа».........................................................................................................................................................................
Таков стыд славянофильства, обращенный к Западу, а вот и другой стыд, обращенный к России:
Всю тебя, земля родная,
В рабском виде
Царь Небесный
Исходил, благословляя.
Христос благословил Росою, а все остальные народы проклял.
В мире только две силы: Россия и революция. «Между тою и другою не может быть ни договоров, ни сделок: что для одной жизнь, то для другой смерть. От исхода борьбы зависит вся будущность человечества… Над громадным крушением Запада всплывает еще более громадная Русская Держава святым ковчегом… Кто дерзнет усомниться в её призвании?»
Не верь в святую Русь, кто хочет, —
Лишь верь она себе самой!
«Ну вот, мы в схватке со всею Европою (в 1854 г., накануне Севастополя). Это заговор. В истории не бывало примеров гнусности, замышленной и совершенной в таком объеме»… Ополчение Европы— ополчение безбожия против России, самого «антихриста» против Христа:
Bcе богохульные умы,
Bсе богомерзкие народы
Со дна воздвиглись царства тьмы.
«Дело идет о последней борьбе всего Запада с Россией. Очень возможно, что Россия погибнет. Но, если бы случилось, что погибнет не она, то уже не с Poccией придется иметь дело Западу, а с чем-то исполинским и окончательным чему еще нет имени в истории». Предсказание Наполеона на Св. Елене: «через 50 лет Европа будет революционною или казацкою (т. е. русскою)», — уже исполняется.
Революция и Россия — «море и утес». Волны бьют об утесе — разбиваются, и, рано или поздно, присмиреют окончательно.
И без вою, и без бою,
Под гигантскою пятою
Вновь уляжется волна.
Или как Хомяков предсказывал:
И другой стране смиренной
Бог отдаст судьбу вселенной
Меч земли и гром небес.
От такого смирения сам диавол не отказался бы.
Иногда кажется, что Тютчев смеется. Но нет, не смеется, а только усмехается, радуясь великолепным страшилищам.
Всего бесстыднее открывает он наготу славянофильства там, где оно всего стыдливее, — в вопросе о религиозном смысле самодержавия.
«Верховная власть народа (la souverenete du peuple) есть по существу своему идея антихристианская». Верховная власть народа и власть царя исключают друг друга. — А как же 1612 год (т. е. избрание на царство Романовых)? — спрашивает Хомяков. Вопрос имел бы смысл для Тютчева, если бы царская власть была т о л ь к о мирскою: такая власть, действительно, зависит от избрания народного. Но власть царя и мирская, и церковная вместе — власть от Бога, помазание Божие; царь не только царь, глава государства, но и первосвященник, глава церкви, наместник Христа, папа, хотя и обратный, потому что в Риме церковь становится государством, а в России государство — церковью.