Страница 6 из 14
«Ровно три года я чувствовал себя постоянно, каждый день голодным». Наконец, заболел. Доктора объяснили причину болезни продолжительным голодом. Следы ее остались на всю жизнь: он никогда уже не мог выздороветь, как следует. Половину жизни голоден? половину — болен. Одно время обедал на Малой Охте, в ужасной кухмистерской, за 15 копеек на троих. Умирая, говорил, что именно этим обедам обязан зародышем той болезни, которая сводила его, 40 лет спустя, в гроб.
Не лучше рабьего голода и рабья сытость, рабий хлеб:
Хлеб полей, возделанных рабами,
Нейдет мне в прок…
Рабство — болезнь не только души, но и тела. Уже по наследству от предков кровь в нем испорчена. «Во мне мало здоровой крови».
Я плешив,
Я бледен, нервен, я чуть жив,
Я слаб и хрупок, как скелет…
Вот в этой-то муке рабства, телесной, физической, — особенность Некрасова.
Вся русская художественная литература, от Пушкина до Л. Толстого и Достоевского, — цвет и плод крепостного права, господской сытости, — шла к народу, склонялась к нему, как спелый плод к земле склоняется. Это — демократия сверху, нисходящая; у Некрасова — демократия снизу, восстающая. Эти-то две противоположные тяги и столкнулись в нем, образуя смерч, в котором человек и художник так страшно изломаны.
Можно сказать, оставляя в стороне все мерила духовные, что Пушкин и Л. Толстой вышли из физической сытости, а Некрасове — из физического голода. Сытый голодного не разумеет: вот почему русская литература не уразумела Некрасова; вот по чему он для нее иного мира выходец. О существе этого мира, о святой и страшной тайне, его он кое-что знал, чего не знают ни Пушкин, ни Л. Толстой. Не о едином хлебе жив человек, — можно сказать, только дав хлеб голодному, а говорить, отнимая хлеб, — значит кощунствовать над святостью голода.
Песни наши — песни сытых. Но почему только сытые могут петь, а голодные должны молчать? Пусть и они запоют, а если не могут петь, то завоют волчьим воем от голода. Некрасиво? Ну, что-ж, зато правдиво. А ведь предмет искусства— правда.
Некрасов дал голос этой немой правде голода.
«Любовь к народу у него была лишь исходом его собственной скорби о себе самом», — говорит Достоевский. Нет, наоборот: скорбь о себе была лишь исходом его любви к народу. Или вернее, скорбь о народе и скорбь о себе слились в нем так, что он уже не умел отличить одну от другой.
Народ значит рабство, бедность, голод. Кто в них, тот и в нем. В этом смысле Некрасов был в народе. Ту бездну, которая отделяет нас от народа, измерил он не только глазами своими, но и костями — страшным падением, ломающим кости.
Некрасов знал то, чего мы не знаем. — муку рабства телесную; знал и то, что мы знаем — муку рабства духовную.
Когда он говорил о цензуре, в глазах его было такое выражение, «как в глазах смертельно раненного зверя».
До чего могла дойти эта мука, видно но двум стихотворениям — Комиссарову, спасителю Александра от Каракозовского выстрела, и гр. Муравьеву-Виленскому, усмирителю Польши. Необходимостью и невозможностью спасти иначе «Современника» от гибели старались оправдать эти «два неверных звука».
В стихотворении: «Пойду ли ночью по улице темной», — женщина продает себя, чтобы купить «гробик ребенку и ужин отцу». Так продала себя Муза Некрасова.
Этого нельзя оправдать, можно только простить.
«Современник» погиб. Жертва оказалась тем болee страшною, что бесполезною, — что-то вроде убийства старухи Раскольниковым. Для писателя слово — живое создание; словоубийство — человекоубийство. Но разве и цензура не то же самое? И, соглашаясь на нее, не все ли мы в словоубийстве участвуем?
Когда за те два неверных звука друзья отшатнулись от него, а враги обняли—
Пригвождая жирным поцелуем
Несчастного к позорному столбу,—
в этом для Музы его ничего не было нового: всегда стояла она у того же позорного столба, под тем же кнутом.
«Умоляю вас… отец родной… Бога ради… зачем сечь, когда можно не сечь!..» — писал он однажды цензору.
А увидев на Сонной, как молодую крестьянку бьют кнутом, вспомнил о своей Музе:
И Музе я сказал: «гляди,
Сестра твоя родная!»
Такова «грязная положительность», из которой вышел Некрасов. Вышел, но не ушел, не отрекся от нее. Ему казалось, что лучше быть «мытарем», чем русским «идеалистом и романтиком на наш манер». А если он все-таки был им и больше ничем, то заплатил за это величайшею из мук человеческих — самопрезрением.
Для того, кто испытал ее, уже не страшны никакие казни.
Не придумать им казни мучительней
Той, которую в сердце ношу.
«Шел я по солнечной стороне Невского, рассказывает Фет. — Вдруг в глаза мне бросилась встречная коляска, за которою я, не будучи в состоянии различить седока, увидел запятки, усеянные гвоздями. Вспомнив стихотворение Некрасова на эту тему, я невольно вообразил себе его негодование, если бы он, подобно мне, увидел эту коляску. Каково же было мое изумление, когда я узнал Некрасова…»
Друг любезный,
Не сочувствуй ты горю людей,
Не читай ты гуманных книженок,
Но не ставь за каретой гвоздей,
Чтоб, вскочив, накололся ребенок,—
вспомнилось Фету.
Он так злорадствует, так хочется ему, чтоб это было, что, пожалуй, он мог увидеть и то, чего не было.
Но пусть было. Фет убежден, и мы с ним, что в коляске с гвоздями не ездим. Ну, а законы, суды, тюрьмы, смертные казни — все ограждения собственности — что же такое, как не гвозди на запятках?
Некрасов когда-то бежал за коляскою, потом сел и поехал. Но о том, как бежал, не забыл.
Два Некрасова: один, ставящий гвозди на запятках; другой, эти же гвозди обличающий.
Как с этим жить? А вот как.
«Точит меня червь, точить. В день 20 раз приходит мне на ум пистолет, и тотчас делается при этой мысли легче».
Жизнь — медленное самоубийство, самосожжение на тлеющем огне стыда.
Я стою, бездействен и печален,
И медленно сгораю со стыда.
А может быть, и мы сгорели бы, если бы опомнились? Ведь, в каждом из нас есть искра того же стыда сжигающего:
Суждены вам благие порывы,
Но свершить ничего не дано…
Снять бы хоть гвозди с коляски? А вот суньтесь-ка, попробуйте: как шалуны-ребята, наколетесь до-крови.
Умны мы стали: верит мир
Лишь доблести, запечатленной кровью.
В томе-то и ужас наш, русский ужас, что нет у нас бескровной доблести, нет середины, постепенности: или сразу подлец, или сразу мученик.
Тот не герой, кто лавром не увит
Иль на щите не вынесен из боя..
Но что же делать нам, обыкновенным людям, не подлецам и не героям? А то-же, что делал Некрасов, — сгорать, сжигать себя на медленном огне стыда.
Огонь стыда — огонь совести. По этой муке мы только и знаем, что живы. Для каждого из нас, русских обывателей, наступает хоть раз в жизни, такая минута, когда «совесть песню свою запевает». И тогда уже нет сомнения, нет колебания между двумя станами. Мы можем не пойти туда, куда зовет совесть, но не услышать зова, не ответить на него не можем.
От ликующих, праздно болтающих,
Обагряющих руки в крови
Уведи меня в стан погибающих
За великое дело любви!
Нас хотели уверить, что в этом стане любовь, а ненависть, что это стан разбойничий — стадо свиней, в которое вошли «бесы». Но мы не поверили, не забыли, а еслиб и забыли, то Некрасов напомнил бы нам, что именно сейчас, в России, более чем когда-либо и где-либо, любовь может быть ненавидящей и ненависть любящей.
Кто живет без печали и гнева,
Тот не любит отчизны своей.
О связи Некрасова с величайшим явлением русского гнева и русской любви — с освобождением — мы мало знаем. Тут опять тайна его — и наша с ним. Муза его молчит под кнутом. Но мы знаем, о чем она молчит, и за это молчание, может быть, больше любим ее, чем за все ее песни.
Не русский взглянет без любви
На эту бледную, в крови,
Кнутом иссеченную Музу.
IV
Что русская совесть есть явление порядка не только нравственного, но и религиозного, — это мы уже начинаем понимать. У Некрасова этого понимания вовсе не было. Его религиозный уровень, по крайней мере, сознательный, — тот же, что у всех русских людей среднего интеллигентского сознания. Если бы кто-нибудь из литературных единомышленников — Белинский, Добролюбов, Чернышевский — спросил его, верит ли он в Бога, то нет никакого сомнения, что Некрасов удивился бы и даже обиделся: за кого его считают?
В стихотворении Комиссарову больше всего мучил его один «пункт метафизический» (так, будто бы, он и выразился, по свидетельству Антоновича), самый неверный из «неверных звуков» — эти два слова: «народ православный». Православие, попы, церковь, христианство, религия — все вместе, без разбора, в одну кучу свалено и отвергнуто.