Страница 7 из 14
Так думал он; так думали век тогдашние люди среднего интеллигентского сознания.
Он думал так, — но так ли чувствовал?
Его еще покамест не распяли,
Но час придет — он будет на кресте;
Его послал Бог гнева и печали
Рабам земли напомнить о Xристе.
Это о Чернышевском. Должно быть, написал, перечел и удивился: что это? зачем? откуда? Христос, крест, Бог, — когда речь идет об атеисте отъявленном? Что эти странные слова каким-то глубоким, внутренним светом светятся, и что без них все меркнет, мертвеет — он, как художник, разумеется, чувствовал и все-таки зачеркнул их, как будто вдруг застыдился или испугался чего-то. Нет, лучше не надо. Нельзя об этом говорить ни с кем. А с самим собою? Да, бывают минуты, когда и молчать об этом нельзя с самим собою: сколько «и молчи, ни скрывай, — все равно, скажется, вырвется; бывают минуты, когда —
Нет отрицанья, нет сомненья,
И шепчет голос неземной:
Лови минуту умиленья,
Войди с открытой головой!..
Сюда народ, тобой любимый,
Своей тоски неодолимой
Святое бремя приносил
И облегченный уходил.
Войди! Христос наложить руки
И снимет волею святой
С души оковы, с сердца муки
И язвы с совести больной…
Опять — совесть: «совесть песню свою запеваете», старую, вечную, но теперь уже каким-то другим, «неземным» голосом. И, если тот, земной — неодолим, то этот еще неодолимее; и, если того нельзя не услышать, то этого тем более.
Я внял, я детски умилился…
И долго я рыдал и бился
О плиты старые челом,
Чтобы простил, чтоб заступился,
Чтоб осенил меня крестом
Бог угнетенных, Бог скорбящих,
Бог поколений предстоящих
Пред этим скудным алтарем!
В русской литературе нет ничего подобного: никто из русских писателей так не молился или, по крайней мере, так не жаждал молитвы. И то, что он думает одно, а чувствует другое, в Бога не верует, а молится, — не уменьшает, а увеличивает искренность чувства: взрыв тем сильнее, чем порох сжатее. И, если он вообще, в стихах своих, шел «прямо к делу», то в этих особенно, — к самому главному делу жизни своей — к соединению с народом. Здесь, и только здесь, в чувств религиозном, он уже одно с народом. Пусть только на миг, — этот миг вечный: пройдет и вернется; это было и будет опять — будет всегда.
О сближении Некрасова с народовольцами, с тем подпольным кружком, из которого вышли впоследствии такие люди, как Желябов, А. Д. Михайлов, Софья Перовская, — мы почти ничего не знаем; знаем только, что это сближение имело на него большое влияние в последние годы жизни.
Великие, страдальческие тени…
На чьих гробах я преклонял колени
И клятвы мести грозно повторял.
Это не о них сказано, но о близких к ним. А это уже о них самих:
Я сбросила мертвые оковы
Друзей, семьи, родного очага,
Ушла туда, где чтуг пути Христовы,
Где стерегут оплошного врага…
Он не мог сказать больше, но мы понимаем, что значите: «стеречь оплошного врага». И в этом — пути Христовы? Там, где Достоевский видел «бесов», Некрасов увидел Христа.
И всего удивительнее, что это никем не замечено. Только теперь, через 35 лет, через 1905 год, выступает перед нами эта религиозная тайнопись, как бесцветные чернила на пламени свечи.
Мы теперь уже знаем по точным исследованиям историческим (см. книгу Богучарского, «Активное народничество 70-х годов»), что тогдашнее революционное народничество в своих высших точках было явлением религиозной совести, — р е л и г и о з н о й в самом подлинном, христианском смысл этого слова.
— «Крещен в православии, но православие отрицаю, хотя сущность учения Иисуса Христа признаю», — отвечал глава народовольцев, Желябов, на предложенный ему председателем суда в 1881 году вопрос о вероисповедании.
— «Бог, это — правда, любовь, и я в этом смысл с чистою совестью говорю о Боге, в которого верю»… — слова другого вождя народовольцев, А. Д. Михайлова.
Это в них во всех было, хотя сами они об этом не знали, как не знает камень, что в нем таится огонь, пока не ударит железо.
Это было и в Некрасове. И здесь он ближе к нам, современнее всех наших современников. Через головы их он протягивает руку будущему — тому, что можно бы назвать р е л и г и о з н ы м народничеством.
Здесь — последняя тайна его, которая, может быть, осталась для него самого неразгаданной, по крайней мере, в жизни. Но то, чего не успела сделать жизнь, кончила смерть.
В смерти его самое ужасное — не страдания физические, хотя и они ужаснее всего, что можно себе представить.
«Последние песни» всем нам памятны. Этого нельзя читать без содрогания.
Черный день! как нищий просить хлеба,
Смерти, смерти я прошу у неба…
«Страдания усилились необычайно, — рассказывает очевидец — он рвал на себе белье, схватывал себя за голову».
— Он говорил, что обратился в животное, — рассказывает другой очевидец — И, действительно, жизнь эта была ужасна по своему животному однообразию».
«Он казался почти уже трупом, так что странно было даже видеть, что этот труп говорит, шевелит губами».
И вот, в этом полу-трупе, полу-животном совершается самое великое, святое и страшное дело — дело совести.
Существует портрет умирающего Некрасова. Под одеялом высохшее тело; лысая голова на подушках; одну руку он поднял ко рту, должно быть, привычно-болезненным движением, неловким и застенчивым; глаза cтpaдaльчecкиe, но добрые, тиxиe, только немного удивленные.
«Умирающий Некрасов и со мной, и со многими другими заводил свои затрудненные, оправдательно-покаянные речи, — вспоминает Михайловский — Очевидно было страстное желание выложить всю душу… страстное, последнее в жизни желание раскрыть т а й н у э т о й ж и з н и».
Это и есть последняя тайна его, которую должна была раскрыть смерть.
«Но умирающий не находил слов, — продолжает Михайловский — Не мог ни другим разсказать, ни себе уяснить эту смесь добра и зла. Он старался, не мог и мучился… Я не видел более тяжкой работы совести, да не дай Бог и увидеть».
«Худо мне! — записывает Некрасов в предсмертном дневнике. — Мой дом — постель, мой мир —две комнаты… Стихов уже писать не могу… Очень тяжело растревоживать мысли — сейчас боли, как и в эту минуту… Ничего не понимаю, что со мною делается. Очень тяжело…»
Вот эта-то тяжесть непонимания, недоумения ужаснее всех физических мук.
В комнате висели по стенам портреты Белинского, Чернышевского, Добролюбова.
На меня их портреты
Укоризненно смотрят со стен.
На его вопрос: «что со мною делается?» не могут и они ответить. Всю жизнь были с ним, но в смерти покинули его. Иная судьба у них: не так жили, как он, — не так и умерли. На огне человеческой совести сгорали, как драгоценное дерево. А он — кремень: чтобы его раскалить, нужен иной огонь.
… Уж не то ли с ним происходит, что с дядею Власом, который тоже был великим грешником, но, увидев тьму кромешную, покаялся, и «сила вся души великая в дело Божие ушла»?
Нет, Власе — темный мужик, а Некрасов — человек просвещенный. Между ним и Власом — тот «метафизический пункт», который так мучил его, — отрицание православия. Конечно, в этом отрицании православия он с нами сходится. Религиозное чувство есть у него, но нет религиозного сознания. А для воли мало чувства: нужно чувство и сознание вместе. Воля же теперь ему нужнее, чем когда-либо, для дела — величайшего из дел человеческих— для смерти.
Тот, чья жизнь бесполезно разбилася,
Может смертью еще доказать,
Что в нем сердце неробкое билося,
Что умел он любить…
Вот почему просить он у всех по мощи. Но никто ему не может помочь и даже понять не может, так же как он сам не понимает, «что с ним делается?» Bсе отходят — и он один, как погребенный заживо.
Зовет на помощь Музу — последнего друга.
О, Муза! ты была мне другом.
Приди на мой последний зов…
Муза пришла, но чтобы проститься на веки:
«Нет больше песен! мрак в очах…
Сказать умрем! конец надежд!
Я прибрела на костылях»…
• *
Конец надежде — конец всему? Умер, как жил, бессовестно, бессмысленно, безбожно? Погиб?
Нет, не погиб: чудо совершилось.
Слушая рассказы его о детстве и матери, Достоевский предвидел, что «если будет что-нибудь святое в его жизни, но такое, что могло бы спасти его в самые темные и роковые мгновения судьбы его», то это любовь к матери.
Некрасов это и сам предчувствовал. Всю жизнь спасала его эта любовь.
Увлекаем бесславною битвою,
Сколько раз я над бездной стоял,
Подымался твоею молитвою,
Снова падал — и вовсе упал…
Но и в самой глубине падения он знал, что она его не покинет, — в минуту послед ней гибели придет спасти. И вот пришла:
«Пора с полуденного зноя,
Пора, пора под сень покоя;