Страница 79 из 161
Да: я считаю, что «победители» никогда не могут воспользоваться «победой» — во всяком случае, так, как они себе представляли; и чем более сражались они за что-то, чем бы хотели воспользоваться сами (будь то приобретение или просто сохранение), тем менее удовлетворительной покажется «победа». Но уход Хранителей Колец заключает в себе и совсем иной аспект в том, что касается Трех. Разумеется, за всей этой историей стоит определенная мифология. Собственно, написана она была первой, а теперь вот, возможно, будет опубликована хотя бы частично. Должен сказать, что это — «монотеистическая, но «вторично-творческая» мифология». Там нет воплощения Единого, Господа, который остается вдали, за пределами Мира, и напрямую доступен лишь для Валар, или Управителей. Они-то и занимают место «богов», будучи при этом сотворенными духами, созданиями первичного творения, что по собственной своей воле вступили в мир{233}. Но Единый сохраняет за собою всю полноту верховной власти и (или так кажется при последовательном рассмотрении) оставляет за собою право внедрять в историю перст Божий: то есть производить явления, которые невозможно вывести даже из полного представления о предшествующем прошлом, но которые, будучи реальными, становятся частью неотъемлемого прошлого для всех последующих времен (возможное определение «чуда»).
Согласно преданию, эльфы и люди явились первым из таких «внедрений», будучи созданы еще тогда, когда «повествование» было только повествованием, повествованием «неосуществленным»; потому они ни в коем смысле не были задуманы и созданы богами, Валар, и звались эрухини или «Дети Господни», и для Валар оказались непредсказуемым элементом: то есть они были разумными созданиями, наделенными по отношению к Господу свободной волей, принадлежали к той же исторической категории, что и Валар, хотя и обладали значительно меньшей духовной и интеллектуальной силой и уступали им в статусе.
Разумеется, на самом-то деле, вне моей истории, эльфы и люди — это всего лишь разные аспекты Человечности и символизируют проблему Смерти с точки зрения личности конечной, однако обладающей самосознанием и свободной волей. В данном мифологическом мире эльфы и люди в своих воплощенных обличиях приходятся друг другу родней, но в том, что касается отношения их «духа» к миру во времени, представляют собою различные «эксперименты», каждый из которых наделен своей собственной врожденной направленностью, а также и слабостью. Эльфы воплощают, так сказать, художественный, эстетический и чисто научный аспекты человеческой натуры, возведенные на уровень более высокий, нежели обычно видишь в людях. То есть: они самозабвенно любят физический мир и желают наблюдать его и понимать ради него же самого и как «нечто иное» — т. е. как реальность, исходящую от Господа в той же степени, что и они сами, — а вовсе не как материал для использования или как платформу для власти. А еще они наделены непревзойденной способностью к художеству или «вторичному творчеству». Потому они «бессмертны». Не «навечно»; им суждено существовать вместе с сотворенным миром и в его пределах, пока длится его история. Будучи «убиты», путем повреждения или разрушения их воплощенной оболочки, они не вырываются из-под власти времени, но остаются в мире, либо развошгощенны-ми, либо возрождаясь заново.
По мере того как длятся века, это становится тяжким бременем, тем более в мире, где существует злоба и разрушение (мифологическую форму, в которую облеклась Злоба или Падение Ангелов в этом предании, я опустил). Сами перемены как таковые не представлены как «зло»: перемены — это развертывание истории, и отказываться принять их, конечно же, означает противиться замыслу Божьему. Однако эльфийская слабость в этом контексте, естественно, состоит в том, чтобы жалеть о прошлом и не желать иметь дело с переменами: как если бы человек возненавидел очень длинную книгу, которая все никак не кончается, и захотел остановиться на любимой главе. Таким образом, эльфы в определенной степени поддались Сауроновым обольщениям: они пожелали «власти» над явлениями как таковыми (которая от искусства разительно отлична), чтобы реализовать свое стремление к сохранению: остановить перемены и сберечь все вокруг себя навечно прекрасным и свежим. «Три Кольца» оставались «неоскверненными», поскольку эта цель в ограниченном смысле являлась благой, ведь она включала в себя исцеление подлинного вреда, причиненного злобой, а не только замедление перемен; и эльфы не желали подчинять себе чужую волю, не говоря уже о том, чтобы узурпировать весь мир собственного удовольствия ради. Но с ниспровержением «Власти» их собственные слабые попытки сохранить прошлое пошли прахом.
В Средиземье для них ничего не осталось, только усталость. Потому-то Эльронд и Галадриэль уходят. Гандальв — случай особый. Он не ковал Кольца и изначально не он им владел: Кольцо передал ему Кирдан, дабы помочь в его миссии.
Гандальв возвращался, завершив свои труды и исполнив поручение, домой, в землю Валар.
Уход за Море — это не Смерть. Данная «мифология» эльфоцентрична. Согласно ей, изначально подлинный Земной Рай, дом и королевство Валар, существовал как физическая составляющая земли.
Ни в этой истории, ни в мифологии в целом «воплощения» Творца нет. Гандальв — это «сотворенное» существо; хотя возможно, что и дух, существовавший прежде в физическом мире. Его функция как «мага» — аngelos{234}, или посланника Валар, или Управителей, — содействовать разумным созданиям Средиземья в их сопротивлении Саурону, чья власть оказалась слишком велика, чтобы справиться с ней без помощи свыше. Но поскольку в контексте данного предания и мифологии Власть — когда она подчиняет или стремится подчинить чужую волю и умы (кроме как с их осознанного согласия) — есть зло, эти «маги» приняли облик обитателей Средиземья и потому испытывали боль как физическую, так и душевную. Они также, по той же причине, тем самым подвергались опасности существ воплощенных: возможности «падения», греха, если угодно. В их случае опасность главным образом облекалась в форму нетерпения, что вело к желанию принудить других поступать во благо им же самим, и так, неизбежно, под конец — к просто-напросто желанию утверждать свою волю любыми средствами. Этому злу и предался Саруман. А Гандальв — нет. Однако с падением Сарумана положение настолько ухудшилось, что от стороны «добра» потребовалось больше усилий и жертв. Так Гандальв встретил и принял смерть; и вернулся, или был послан назад, как говорит он сам, обретя еще большую силу.
Но хотя это отчасти напоминает Евангелие, на самом деле это — совсем не то же самое. Воплощение Господа — явление бесконечно более великое, нежели все, о чем я дерзнул бы написать. Здесь меня интересует только Смерть как составляющая природы Человека, как физической, так и духовной, и Надежды без каких-либо гарантий. Вот почему я считаю повесть об Арвен и Арагорне наиболее важным из Приложений; это — часть ключевой истории, и помещена она в Приложения лишь потому, что невозможно было включить ее в основное повествование, не нарушив его структуры: оно задумано как «хоббитоцентричное», то есть в первую очередь как рассказ об облагораживании (или освящении) смиренных и малых.
Ни один из черновиков, из которых составлен этот текст, закончен не был.
182 Из письма к Анне Барретт, «Хоутон-Мифлин»
Не датировано; 1956
Теперь я непременно, если получится, частично опубликую те грандиозные исторические хроники, что были написаны первыми — и отвергнуты. Но (оч. неожиданно для меня) успех «Властелина Колец», по всей видимости, заставит пересмотреть отказ. Хотя не думаю, что эта книга сравнится по притягательности с «В.К.» — без хоббитов-то! Зато там полным-полно мифологии, эльфийскости и всего этого «heigh stile»{235} (как выразился бы Чосер), от которых столько рецензентов воротят нос. Однако руки до нее просто не доходят. Я тону с головой не только в проблемах с «В.К.» (без секретаря), но еще и в делах профессиональных — один из способов заставить нас, профессоров, «тихо уйти» практически без всякой пенсии, это сделать для нас последние два-три года пребывания на должности невыносимо тяжкими — в то время как с выходом «В.К.» меня просто-таки взяли в клещи. Большинство моих коллег-филологов шокированы{236} (безусл. за моей спиной, но порою и открыто) тем, что филолог опустился до «банальной беллетристики»; в любом случае молва трубит: «Вот теперь-то мы знаем, на что вы разбазаривали свое время двадцать лет кряду!» И ныне вот гайки закручиваются в том, что касается множества всяческих работ более профессионального плана, давным-давно просроченных. Увы! Мне нравится и то, и другое, однако времени-то мне отпущено на одного человека. Кроме того, лет мне уже немало; чтобы не сказать, одряхлел я!