Единственный крест

- Совершенно верно, Люба. Схема была до Слонимского, сработала она и при нем.

- Получается, Львовский причастен и к прежним кражам? чувствовалось, что Братищева быстрее всех вошла в ситуацию.

- Не думаю. Скорее всего, он знал о том, кто их совершал. А раз так, то у него нашлись веские доводы для того, чтобы убедить нашего местного поэта и сотрудницу музея сделать это в третий раз. Дальше все было просто: схема действовала безотказно. Плошкин свой человек в музее, его присутствие абсолютно естественно. У Закряжской, видимо имеются дубликаты ключей от всех помещений в здании или, по крайней мере, от самых важных. Отключается система сигнализации - и они полные хозяева положения. Куда спрятать картину, им подсказал Львовский. Для несведущих поясню: кабинет Сечкиной находится как раз напротив кабинета Лизы и Закряжской. Сидит в нем бабушка, яко черепаха в тине, и возвращает к жизни сложенные трубочками холсты. Есть там картины хороших художников, есть и очень даже посредственных...

- Асинкрит, ты хочешь сказать, что все это время...

- Да, Лиза, да. Все это время богдановская девочка благополучно пролежала в огромном ящике, среди полотен, дожидающихся очереди для реставрации. Думаю, пару дней назад холст перекочевал в сумку к Закряжской, чтобы затем вновь оказаться на месте Плошкину оказалось не под силу открыть мою дверь: что может медведь, то не может кот, и наоборот...

- Значит, если мы сейчас позвоним в милицию...

- Завтра, душа моя, завтра. Мы и так нарушили режим Галины. А завтра, надеюсь, наступит звездный час Сергея Александровича Ракова.

Глава сорок первая

Умеют ли прощать женщины?

- Мне господина Лейстреда.

- Вы ошиблись телефоном.

- Неужели? Тогда мне Сергея Александровича.

- Кто его спрашивает?

- Не признали? Пасете уже какой день, и не признали?

- Вы?

- Я.

- Во-первых, я не пасу...

- Пасете, пасете. Увы, согласитесь: профессиональный уровень наших защитников резко упал. В прошлую пятницу мы от вас славно оторвались. Просто захотелось нам грибы пособирать без свидетелей, по лесу осеннему походить...

- Грибы в начале октября?

- Я же сказал по лесу осеннему походить. А когда что-то ищешь, то обязательно находишь. Чего-нибудь или кого-нибудь. Впрочем, дело старое, забыли. Я к вам с подарком.

- Скоро Новый год?

- А вы, однако, пессимист, Сергей Александрович. Наверное, когда в лесу оказываетесь, количество будущих лет у кукушки загадываете?

- А у кого же еще? У вас другая птица имеется?

- Имеется. Дятел.

- Смешно. Правда. Так что вы о подарке говорили?

- Сергей Александрович, похоже, картина нашлась. Но сейчас, по телефону, я хотел бы минимум подробностей.

- Понимаю. Где вы сейчас находитесь?

- В телефонной будке, под окнами вашего управления.

- Я сейчас выхожу...

Уже через три минуты Раков и Сидорин сидели на скамейке в скверике.

Выслушав Асинкрита, следователь долго молчал, затем протянул ему руку.

- Примите мои поздравления.

- Спасибо, Лест... Сергей Александрович!

- Против Лейстреда не возражаю. Согласитесь, он был честный служака.

- Право слово, я не хотел вас обидеть.

Раков улыбнулся:

- Говорю же, все нормально. Только не обижайтесь и вы какой из вас Шерлок Холмс?

- Вот как? Интересно.

- Он во всем шел от логики, а у вас с ней, Асинкрит Васильевич не очень.

- И вы говорите мне это после того, как вам осталось только пойти и взять картину? После того, как я одной логикой убедил вас отпустить Лизу?

- Обиделись. Напрасно. Во-первых, так просто картину не возьмешь: мне надо доказать, что ее похитили именно Закряжская и Плошкин-Озерский. А во-вторых, кто сказал вам, наивный вы человек, что причиной освобождения Елизаветы Михайловны стала ваша логика?

- А что же еще?

- Так я вам и сказал. Тайна следствия. Кстати, как вам понравилась дача Слонимского?

Надо было видеть в этот момент лицо Сидорина. Затем он расхохотался от всей души, вспугнув бегающих вокруг голубей.

- А я вас недооценил, Сергей Александрович.

- На том стоим. Скажу вам больше: уже после первого допроса Елизаветы Михайловны я убедился в ее невиновности. Но что прикажете мне делать, когда улик против нее полным-полно, а моему самому высокому начальнику каждый день губернатор звонит, мол, если хочешь на своем месте усидеть, поторопись с докладом о раскрытии дела. И тут появляетесь вы...

- У которого нелады с логикой. А почему же тогда я... как бы это поскромней сказать?

- Да уж говорите прямо: раскрыли дело?

- Заметьте, это вы сказали.

- А вы подумали. Асинкрит Васильевич, повторяю, дело будет раскрыто, когда картина Богданова-Бельского вновь будет висеть в музее, а Закряжская и ее дружок сядут на нары. Что же касается вашего вопроса... У меня три версии. Вольны выбирать любую.

- Слушаю.

- Первая. Я читал где-то, что одну книгу в жизни может написать любой человек. Так и в нашем случае дилетантам всегда везет, особенно поначалу.

- Так себе версия, Сергей Александрович.

- Так у меня еще две в запасе. Правда, одна обидная для вас.

- Не стесняйтесь, говорите.

- И вы, и Львовский немного... скажем так сумасшедшие. Или странные. Обыкновенный человек, я, к примеру, в мозги к Львовскому проникнуть не мог, как бы не пытался., вы смогли. Как вам эта версия?

- Более убедительная.

- Ну, и, наконец, третья. Вы очень любите Елизавету Михайловну Толстикову. А любящее сердце способно на чудо.

- Это вы тоже в книге прочитали?

- Нет, дошел своим умом.

Сидорин встал, и, в свою очередь, протянул руку Ракову.

- Спасибо, Сергей Александрович.

- За что?

- За искренность, за то, что по моей гордости хорошо... вмазали. Я ведь действительно Бог знает что о себе возомнил. Что же касается ваших версий, то, мне кажется, все три имеют место в нашем случае быть.

Раков пристально посмотрел на Сидорина, затем улыбнулся.

- А могу я попросить вас не торопиться.

- В каком смысле?

- В прямом. Не спешите уходить. Полагаю, что у вас уже имеются идея по поводу того, как разоблачить Закряжскую и ее подельника? Может, обсудим?

***

Этот день в краеведческом музее обещал быть самым обыкновенным, но его размеренное спокойствие нарушил визит Елизаветы Михайловны Толстиковой в кабинет заместителя директора музея по научной работе. Поначалу Лебедева даже растерялась, но затем взяла инициативу в свои руки.

- С возвращением, Елизавета Михайловна. Не буду лукавить и говорить, что я счастлива.

- Я понимаю.

- Выглядите вы неплохо. Может, имеет смысл, вместо всех этих диет лечь на пару деньков на нары?

- Лучше сразу года на четыре, Римма Львовна. Впрочем, я по другому поводу.

- Слушаю вас.

- Как вы сказали, на нарах у меня было достаточно времени, чтобы...

- Подумать?

- Нет, я и раньше старалась это делать. Но сейчас особенно остро понимаю: я была несправедлива по отношению ко многим людям, в том числе и к вам.

- Вот как?

- Именно так. Всегда видела перед собой заместителя директора музея по науке и... Лиза хотела сказать: "стерву", но удержалась.

Обе женщины были взволнованы, поэтому Лебедева не обратила внимание на последние "и" Толстиковой.

- Впрочем, это не важно, - добавила Лиза.

- Как сказать, Елизавета Михайловна...

Толстикова улыбнулась.

- Но я договорю. В какой-то момент... да, именно так, я поняла, что вы человек...

- Неужели?

- Человек, - Лиза постаралась не заметить иронии Лебедевой, - и...

- Звучу гордо?

- Нет. Вам бывает больно, как и мне. Вы тоже плачете ночами в одинокую подушку... И с каждым днем от вас тоже все дальше и дальше та маленькая девочка, которая была уверена в том, что в мире живут только добрые люди... Вот, кажется, и все. Пошла работать. Если вы, конечно, не возражаете.

И Лиза вышла из кабинета.

- Не возражаю, - словно исполнив роль эхо, ответила Лебедева. Вскоре она спустилась в кабинет Толстиковой и, в сущности, сказала те же самые слова. А еще через полчаса по музею уже бегал Слонимский, повторяя одну и ту же фразу: "Будьте готовы, господа-товарищи. Скоро приедет милиция, не пугайтесь! Будем вместе с органами делать полную инвентаризацию всех наших картин. И тех, что на стене, и тех... короче, вы поняли".

Лиза постаралась не выдать своего волнения, когда заметила, как после этих слов побледнела Закряжская, как подняла она трубку телефона, а затем быстро нажав на отбой, но, не положив трубку на место, вышла из комнаты. И вот в коридоре раздается голос Аделаиды Степановны:

- Уважаемая Милица Васильевна, вы уж сообщите вашим поклонникам номер своего телефона.

- Моим поклонникам? старушка оторвала глаза от холста.

- По крайней мере, вас хочет какой-то мужчина.

- Меня хочет? Ну вы и скажете, - и с этими словами Сечкина засеменила к выходу.

Когда Закряжская выходила из кабинета Милицы Васильевны, закутывая в кофту холст, у порога ее ждали два молодых человека.