Страница 43 из 52
Вот почему изведение Духа Святаго как Третьего Божественного Лица в Троице, с точки зрения восточного богословия, есть акт Ипостаси Отца, а не Божеского Существа. Между тем, для богословского сознания западных церковных писателей, благодаря выше отмеченному нами сближению догматических терминов и понятий, этот акт есть принадлежность существа (actus substantiae). Но так как существо Бога-Отца едино и конкретно тождественно, то для представителей западного богословия являлось делом вполне возможным и обычным обосновывать filioque на единосущии и, с другой стороны, в filioque усматривать веский аргумент в пользу единосущия [145].
Так и поступает уже сам бл. Августин, как нам кажется, склоняемый к тому еще и полемическим интересом - именно его догматическою борьбою с западным арианством. Несомненно, известную долю своего значения в деле образования августиновского filioque могла иметь и эта противоарианская полемика бл. Августина".
Два богословия: восток и запад
История говорит нам о двух традициях, двух преданиях, двух обрядах, двух Церквах и двух богословиях. Мы знаем о том, как создалось непреодолимое противостояние и средостение между христианским Востоком и христианским Западом, и современные нам события, например, в Боснии и в Хорватии, говорят о кровавых последствиях всего этого в наши теперешние дни. А тут же богословские споры!
Достаточно всего лишь поверхностно взглянуть на учение каппадокийцев, с одной стороны, и блаженного Августина, с другой, чтобы увидеть серьезные расхождения между ними. При этом надо учитывать, что и то, и другое было в зачаточном состоянии: ведь это всего лишь IV-ый в. у одних, IV-ый и V-ый - у других. С обеих сторон это семена, которые дадут обильные всходы: у блаженного Августина - западная схоластика, средневековье и реформация, у каппадокийцев - св. отцы Востока вплоть до XIV-го в., до свт. Григория Паламы, и начиная с VII-го в. и до наших дней, через богатство XII-го - обилие литургического богословия. При этом - явная асимметрия: обилие западных теорий и теологуменов и засилье ими восточного школьного богословия (о чем мы уже упоминали) на Востоке; на самом же Западе - беспрепятственное школьное развитие западных идей. В результате - повсеместное "забвение" каппадокийских основ. Но вернемся к истокам.
В то время как каппадокийцы словно боятся отойти от "райской реальности" или - после грехопадения - "забыть" рай, бл. Августин спокойно, остается на земле и твердо стоит на ней. Он словно не замечает, что после грехопадения эта земля уже не та, и спокойно переходит через границу взад и вперед, даже не думая о паспорте и визе. Это у него просто сидит в подсознании. Парадоксально: все это вызвано "западным менталитетом", наследием древнего Рима, его цивилизации, римского права и юридизмом, а богословски - влиянием "от противного" ереси Пелагия, с которой Августин вел бесконечные споры.
Но есть и несомненное, иногда неосознанное, глубокое согласие и единство. Например, "в первом человеке, который был создан первоначально, получили начало, хотя еще не обнаружившиеся, но уже для предведения Божия существовавшие два общества, как бы два града, в роде человеческом" [146]. Это совсем как у свт. Григория Нисского, хотя и с некоторым нюансом с обеих сторон: "Слово Божие, сказав: сотвори Бог человека, неопределенностию выражения указует на все человечество; ибо твари не придано теперь сие имя: Адам, как говорит история в последующем: напротив того, имя сотворенному человеку дается, не как какому-либо одному, но как вообще роду. Посему общим названием естества приводимся к такому предположению, что Божественным предведением и могуществом в первом устроении объемлется все человечество. Ибо надлежит думать, что для Бога в сотворенном Им нет ничего неопределенного; а напротив того, для каждого из существ есть некий предел и мера, определенная премудростию Coтворившего..." [147]
Разве не одно и то же эти два предложения Августина и Григория: "Для предведения Божия существовавшие... в роде человеческом" (Августин) - и "Божественным предведением... в первом устроении... все человечество" (Григорий)?
И однако же, несмотря на это удивительное сходство, казалось бы, в самом главном, оказывается, что это - начало развития двух, можно сказать, противоположенных богословий, западного и восточного. И затем - раскол.
В чем загвоздка? В Пелагии, как я только что сказал! Несмотря на спор с ним бл. Августина, как будто убедительный, сам Августин после этого изменился и никогда не преодолел внутреннего пелагианства, а за ним и весь христианский Запад. В чем это выразилось? Во внутреннем неприятии и потому нечувствии рассечения естества человеческого и всемирного распада, случившегося после первородного общечеловеческого греха, что так ясно видел и так горячо чувствовал свт. Василий.
Обратимся же к Пелагию... Пелагий был удивительный человек: убежденный, решительный, волевой, потрясающий проповедник, блестящий писатель, такой обличитель римского общества, что мог бы, вероятно, позднее в Италии сравнится с Савонаролой. В Риме за ним ходили толпы его сторонников и последователей. Одной из таких его духовных дочерей была Димитриада, которой он написал пламенное обращение еще в те годы, когда никто не подозревал, что он станет ересиархом, известным на весь мир и во все века. Это его обращение - почти единственное из многочисленных его произведений, дошедшее до нас нетронутым и цельным.
В нем тогда никто не обнаружил ничего еретического, хотя основное зерно убеждений Пелагия было, как видно теперь, именно там. Логика Пелагия была проста: он хорошо знал в себе самом, что значит сила воли и как можно побороть себя. Он был подвижником и умел владеть собой. И он знал, как можно повлиять на людей, вот на такую Димитриаду, которая под волевым воздействием вдруг оставит все, все свои богатства и роскошь, переменит в корне свою жизнь и уйдет из мира... Он и сказал ей это в своем обращении, однако сделал это так, чтобы не нарушить в ней ее духовного равновесия и мира души:
"С каким чувством мы обладаем чем-либо, мы понимаем тогда, когда теряем это; желание благосостояния обнаруживается скорбию по лишении последнего; кто в лишении не имеет этой скорби, тот, конечно, и при обладании благосостояния не имеет пристрастия к последнему.
О, муж евангельский прежде евангельских правил и апостольский прежде апостольских наставлений. Ученик апостолов! Обнаруживая тайные богатства природы, ты показываешь, чем мы обладаем сами в себе, и учишь, каково то сокровище души, которым обладаем без пользования им и думаем, что мы не имеем того, чего в действительности лишь не желаем обнаружить.
Сказав столь многое о природе, мы показали и подтвердили благо ее примерами святых. Но чтобы ты не подумала, что факт существования грешников служит к умалению природы, я пользуюсь свидетельствами самого Писания..."
Пелагию было ясно, что пороки общества, которые он бичевал и в Риме, и всюду, где он так много бывал, оказывались непреодолимыми по очень, как ему казалось, простой причине: эти люди сваливали свои преступления с себя на природу: свою и общечеловеческую, испорченную грехом Адама, на природу всего падшего во Адаме мира. "С этим надо бороться", думал он, по-видимому. И... стал бороться. Так родилась "пелагианская ересь", отрицавшая последствия первородного греха в человеческой природе и в мире. "Адам не при чем", - говорил этот строгий монах преклонного возраста, родом из Британии, - "все дело в нашей собственной злой воле. Адам навредил только себе, а не потомкам, он просто дал плохой пример"... Прошли годы, пока церковные люди, в частности иерархи, стали замечать в этих его словах ересь. В ранние годы он был уважаем в церковных кругах. Собор в Лидде (Диосполе) в Святой земле, которую он посещал и где впервые заметили его богословские странности, оправдал Пелагия. Он встречался с бл. Августином в Иппоне, в Африке. Они подружились, и бл. Августин тогда ничего еретического в нем не нашел. Оба тогда исходили каждый из себя: если Пелагий чувствовал в себе силу воли и знал, как это помогло ему победить себя, то Августин очень хорошо знал силу благодати, давшую ему возможность победить свою грешную склонность и переменить жизнь.