Страница 109 из 180
На ругичан он первый шел без страха —
и об его происхождении от знаменитого киевского князя, к тому же одноплеменного ругичанам:
То русского шел правнук Мономаха.
Мелкая придирчивость, предвзятая мысль находить всевозможные недостатки в разбираемых произведениях заставляет критика ка каждом шагу делать забавные промахи. Вот несколько примеров. По поводу дракона, пожиравшего тела убитых в сражении (поэма «Дракон»), г. Соколов приходит в недоумение: что значит «бесчестье», которое гад наносил телам, «иного ждавшим погребенья». «Гад, — говорит он, — который может не только жрать, но и бесчестить, — гад очень непростой» (с. 125). Как будто не ясно, что бесчестье для убитых в том только и состояло, что их пожирал гад и тем самым лишал честного христианского погребения. На с. 153 критик упрекает Толстого за то, что у него переходы от картины к картине обусловлены обыкновенно словами «вдруг», «внезапно», «нежданно», «и вот», например: и внезапно из‑за мыса выбегают волнорезы Боривоя, и далее: вот грянул гром, — как будто из‑за мыса, т. е. из‑за угла, может что‑нибудь показаться иначе как внезапно[504][505] и как будто гром может грянуть с постепенностью!
В балладе «Алеша Попович» критик повергнут в недоумение следующими стихами:
За плечами видны гусли,
А в ногах червленый щит,
Супротив его царевна
Полоненная сидит.
Под себя поджала ножки,
Летник свой подобрала И считает робко взмахи Богатырского весла.
«Отчего же, — спрашивает г. Соколов, — у поло- няночки такая нецарственная поза? Как удобно, по- домашнему, она поджала ножки и подобрала платье в богатырской лодке! Это, скорее, простая русская девушка» (с. 163). Кажется, можно разрешить это важное недоумение. Царевна поджала ножки и подобрала платье по той причине, что на дне лодки было мокро; вообще же различие между царственными и нецарст- венными позами не может быть строго выдержано во всех обстоятельствах жизни.
Толстой виноват пред судом г. Соколова и в том, что он «любил смотреть», замечал и передавал красоту зрительную (с. 195), и в том, что он любил слушать* замечал и передавал красоту звуков (с. 206, 207), и в том, наконец, что он пытался иногда передать незримое и неуловимое (с. 211). Тут уже критик достигает за вершины комизма. Приведя стихи:
И слышу я, как разговор
Везде немолчный раздается,
Как сердце каменное гор
С любовью в темных недрах бьется [506].
г. Соколов замечает: «Отчего бы поэту, если ему видно незримое и слышно неуловимое, — отчего бы ему не посмотреть заодно, любовь к чему бьется в каменном сердце гор?» (с. 212). Ни у Толстого, ни в природе любовь не бьется, а сердце бьется любовью; на вопрос же к чему? г. Соколов ответа не получит: пускай сам догадывается.
Далее (с. 218) Толстой обвиняется в пифагорействе, в пристрастии к метафизике чисел. Посудите сами:
Семь волков идут смело,
Впереди их идет
Волк осьмойу шерсти белой.
А таинственным ход
Заключает девятый;
С окровавленной пятой
Он за ними идет и хромает.
А далее еще более явное пифагорейство:
Ты тринадцать картечей
Козьей шерстью забей
И стреляй по ним смело!
Прежде рухнет волк белый,
А за ним упадут и другие [507].
В дополнение к девяти волкам и тринадцати картечам г. Соколов указывает еще на того же Ругевита с его семью головами, семью бородами и семью мечами, забывая, что Ругевит выдуман не Толстым, а был действительный идол именно с таким числом голов, бород и мечей. Конечно, и я буду обвинен в пифагорействе г. Соколовым, если скажу, что его критика ищет полдня в четырнадцать часов.
В виде последнего обвинения наш критик сближает поэзию Толстого с франкмасонством, о котором и излагает по этому случаю все свои сведения, — сведения случайные и бессвязные и никакого основательного знакомства с предметом не показывающие [508] [509].
В заключение г. Соколов обещает подвергнуть такому же разбору поэзию Фета[510]. Конечно, нашим поэтам, ни умершим, ни живущим, подобная критика повредить не может. Не повредит она и читателям, на каковых г. Соколов едва ли может рассчитывать. Но жаль начинающего автора: при всех своих странностях он вовсе не лишен литературной способности, которую мог бы применять более осмысленным образом.
КОММЕНТАРИИ: ИЛЛЮЗИЯ ПОЭТИЧЕСКОГО ТВОРЧЕСТВА
Впервые: РО, 1890, № 7, с. 441—448.
Разбор книги Г. К. Случевского
«Исторические картинки. — Разные рассказы» (Изд. 2–е, значительно дополненное, Спб, 1894 г.)
Книга г. Случевского весьма замечательна разнообразием своего содержания. Жизнь доисторическая, мир древнегреческий, евангельская история и эпоха мучеников, средние века во Франции и в Италии, введение христианства в России, эпоха Возрождения, Московская Русь, жизнь итальянских художников нового времени, эпоха императрицы Екатерины II, древние мифы Восточной Азии и современная мифология мурманских поморов, мир детей и мир военных, древний Вавилон и современная финская деревня, петербургский свет и мир провинциальных чудаков — вот области, мимолетно освещаемые фантазиею г. Случевского. Сверх того, наш автор счел нужным прибавить от себя к «Дон Кихоту» Сервантеса новую главу, а также дополнить сказки 1001 ночи еще одною, тысяча второю ночью.[511]
К. К. Случевский — писатель заслуженный. Более 30 лет тому назад он обратил на себя внимание литературных кругов как начинающий стихотворец [512] Его стихотворения (собранные теперь в четырех книжках), при несомненном лирическом даровании, показывают недостаточно критическое отношение автора к своему вдохновению, и едва ли у какого другого поэта радом с истинно прекрасными произведениями можно иайти такие и столькие странности, как у г. Случевского [513]. И проза его пострадала от того же недостатка критики, хотя, быть может, и в меньшей степени. Особенно чувствуется этот недостаток в тех случаях, когда описание или повествование прерывается рассуждениями или замечаниями автора, который при этом слишком часто забывает, что не всякая мысль, мелькнувшая в голове человека, заслуживает быть запечатленною литературным выражением. Примеры печальных последствий такого забвения будут представлены ниже.
Если бы г. Случевский, вместо того чтобы обращать свою рассудочную способность на лица и события, о которых он рассказывает — и которые должны бы говорить сами за себя, — пользовался ею для литературной критики собственных своих произведений, то они от этого выиграли бы вдвойне. Впрочем, то обстоятельство, что наш автор без всяких критических задержек изливает свою душу в своих писаниях, имеет и хорошую сторону, сохраняя за этими писаниями тон какого‑то своеобразного простодушия, составляющий их отличительную особенность. В них всегда есть что‑то свое, и г. Случевский, не будучи, быть может, писателем образцовым, есть, во всяком случае, один из оригинальнейших русских писателей.
В книге, подлежащей моему разбору, самое лучшее собрано в конце, в трех отделах: «Мурманские очерки», «Из светской жизни», «Сцены и наброски».
«Мурманские очерки» почти безукоризненны, можно пожалеть лишь о том, что они составляют такую малую часть всей книги. И природа, и людской быт нашей полярной окраины, где тяжелые климатические условия не только не придавили русского человека, а, напротив, вызвали к проявлению лучшие стороны его характера, представлены г. Случевским очень живо и просто. Он здесь почти вовсе не рассуждает, а только описывает и рассказывает. Свой язык он очень удачно и в меру обогащает выразительными словами местного поморского наречия. По–видимому, он не замечает, однако, что между этими словами есть иностранные. Живое народное творчество в области языка настолько уверено в своей силе, что нисколько не боится заимствований и даже иногда щеголяет ими без всякой надобности. Как бы, казалось, не иметь своего русского слова для обозначения лодки, той самой лодки, которая для поморов служит главным условием пропитания, а на добрую треть года и жилищем? Между тем они, как и родоначальники их, новгородцы, называют свои лодки шняками — любопытное воспоминание о тех норвежских ладьях с головами и хвостами драконов и змей (снэки, нем. Schnecke, английское snake), которые некогда наводили ужас на всю Европу. Любопытно также, что поморы, живущие более чисто, чем большинство русского крестьянства, мыло называют по–норвежски — сайпа.