Страница 110 из 180
Зато какое великолепное слово «бёзымень» для обозначения бесформенных привидений, того, что немцы выражают безличным глаголом es spukt. Можно подосадовать на автора, что он своими стремительными вопросами с неуместным требованием определенных ответов помешал помору Степану рассказать по–своему про эту «бёзымеиь».
После «Мурманских очерков» следует похвалить некоторые рассказы «из светской жизни» и некоторые из «сцен и набросков». Вообще, при достаточно тонкой наблюдательности наш автор обладает душевною чувствительностью, и когда ему приходится отзываться на «впечатленья бытия» не очень сложные, затрагивающие в его сердце лирические струны, ему удается создавать произведения с истинным художественным достоинством. Очень поэтичен рассказ «Два тура вальса — две елки» — на известный мотив о невысказанных чувствах: «Sie liebten sich beide, doch Keiner wollt’es dem andern gestehn» [514]. Хороши также: «Случай», «Воскресшие», «Завянет ли?». Передавать содержание этих прекрасных маленьких вещиц или подвергать их подробному разбору было бы неуместно. Отметим только, что наш автор обнаруживает здесь в известной мере ценную способность — воспринимать неуловимые тени предметов, отношения, ничем осязательным не сказывающиеся, лишенные воплощения, однако существующие. Без сомнения, это есть самое лучшее из тех свойств г. Случевского, от которых зависит своеобразность его литературного облика.
Рассказы под двумя рубриками «Типы» и «Фантазии» отличаются главным образом оригинальностью сюжетов. В рассказе «Капитан и его лошадь» изображен отставной военный, поселившийся в степном хуторе и лучшую часть своего помещения отдавший своей лошади из дружбы и признательности к ней. По словам ямщика, «она у него первый человек в доме, ей всякая почесть». Этим указанием автор мог бы, собственно, и ограничиться, так как ничего более интересного далее мы не узнаем. Замечательно только вступление к рассказу, где, между прочим, встречается такой период: «Довольно верна примета, на основании которой можете ры рассчитывать на успех вашего желания расспросить, а именно: подобно тому, как горный инженер по некоторым особенностям почвы, по ее обнаженности, даже по характеру растительности определяет иногда то место, на котором надо производить изыскания, весьма верно, что с расспросами надо обращаться преимущественно к людям молчаливым, держащимся в стороне, особняком».
Счастливый контраст с подобными рассуждениями у г. Случевского составляют описания и в особенности разговоры, изложенные живым, естественным языком, иногда с примесью легкого юмора. Очень хороша в своем роде беспритязательная сатирическая картина «Два Сидоровых». Два уездных обывателя–однофамильца: «один в фуражке с красным околышем, другой без фуражки и без волос» — сошлись на железнодорожном вокзале. Один собирается ехать в Петербург, другой в Памир, и спорят о том, где лучше. «Околышек слушал лысину и как она за Петербург ратовала — и насупился.
«Все это правда, — сказал наконец околышек, — да свежести‑то там нет, первобытности, непосредственности нет. В Памире, по крайней мере, аул сожжешь или китайца убьешь, — это все‑таки свежесть, подвиг, какой ни на есть, а все подвиг. А в Петербурге кого убьешь?»
Но «лысина» не уступала, находя, что Петербург имеет свои преимущества: «…в Петербурге эти Аркадии и Аквариумы, эти женщины, жаждущие любви. Нет, ты подумай только, что это за женщины! И сколько их, и сравни с теми, что у нас под рукой! Жена уездного начальника — это одно; жена священника — это другое; потом эта, с картофельным косом, вдова; потом две дочери станционного смотрителя… Едем, братец, вместе.
— Нет, я в Памир».
Спор решает третье лицо — проезжий петербургский чинозник, отправляющийся в Черниговскую губернию заниматься статистикой в сопровождении дамы легкого поведения. Он убеждает Сидоровых, что настоящее дело и настоящая жизнь в провинции. Впрочем, они и так должны бы были остаться на месте, за неимением денег на какую–бы то ни было поездку.
Рассказы «Бабушкины пузыри», «Человек и картону», «Ищут клоунов», «Новый Дулькамара», «Воображающие», хотя очень оригинальны по темам и очень малы по объему, не производят, однако, необходимого при таких размерах впечатления легкости. Это происходит, надо полагать, оттого, что автор не дал определенного литературного характера своей работе. Выбранные им странные сюжеты следовало или развить в серьезные этюды, или рассказать просто анекдотически. Но г. Случевский остановился на полдороге между анекдотом и психологическою повестью, вследствие чего получается впечатление чего‑то не то недосказанного, не то растянутого и лишнего.
Из отдела «Фантазий» наиболее удачною со стороны художественности должна быть признана «Альгоя» — поэтическая сказка из южносибирских преданий. По–видимому, здесь случайно соединены два различных сказания — одно о гибели какой‑то доисторической цивилизации — развратного города вроде Содома и Гоморры, — и другое, чисто мифологическое, о похождениях богини цветов. Между этими двумя сюжетами нет внутренней связи, что вредит общему впечатлению. — Рассказ «Феклуша» был бы хорош, если бы не был испорчен автором. Ему удалось немногими живыми чертами создать образ забитой полурусской, полуфинской крестьянки, сохраняющей в своей забитости и человечность, и женственность, чего, казалось бы, совершенно довольно для маленького рассказа, но несчастная мысль приделать к этому образу исторические похождения души древнего вавилонянина привела к последствиям поистине плачевным.
«Феклуша, хотя это совершенно невероятно, была потомком одного из тех ветхозаветных людей, что строили вавилонский столб. Когда Господь, в справедливом гневе Своем, разрушил дерзкое и нечестивое человеческое предприятие, постройку вавилонского столба, то проклял Он всех участвовавших в постройке, повелев им скитаться до окончания века и не иметь входа ни в ад, ни в рай, ни в чистилище. Слова Бога не прошли даром: поумирали один за другим строители, и беспокойные души их начали скитаться в подлунной». Во–первых, почему автор находит невероятным, что его Феклуша происходит от одного из строителей вавилонского столба? Ведь и сам г. Случевский, и все мы ведем свой род оттуда же, ибо, по библейскому сказанию (которое здесь имеется в виду), создание вавилонской башни было делом родоначальников всего поел епотопн ого человечества, составлявших тогда один народ и один язык, и лишь последствием этого предприятия, или наказанием за него, явилось разделение языков и рассеяние народов по различным странам. Если наш автор счел нужным касаться этого библейского предания, то ему следовало, по крайней мере, справиться с XI главой книги Бытия. Это удержало бы его и от сочинения небывалых проклятий, которые он с прискорбною смелостью приписывает самому Господу Богу.
«Одна из этих душ, — читаем далее, — урожденная вавилонянка, принадлежала некогда бородатому родичу тех знаменитых доисторических халдейских волхвов, которые почти присутствовали при потопе и писали на тех пергаментах, кусочки которых дошли до нас в творениях Верозия». Ну уж и дошли! Иной доверчивый читатель подумает, в самом деле, что г. Случевский видел своими глазами какие‑то кусочки пергамента, которые некий «Верозий» пришивал или приклеивал к своим «творениям». От этих творений «кусочки» до нас дошли в позднейших цитатах, но от древнехалдейских пергаментов не дошло ничего, да и не могло дойти, по той простой причине, что таких пергаментов вовсе не существовало, ибо халдеи не только в доисторические, но и в исторические времена писали, как известно, не на пергаментах, а на кирпичах.
«Рожденная в плодоносной Месопотамии, так красиво и ярко описанной Геродотом, огненная и жгучая по природе, как пески степей, окружавших ее родину, подвижная и сильная, как ветер пустыни»… Всякий ветер есть движение воздуха, а потому г. Случевский напрасно полагает, что подвижность есть признак, сколько‑нибудь характерный для ветра пустыни; сильным ветер бывает тоже независимо от места.
«…Душа–вавилонянка, покинув бренное тело, стала скитаться по белому свету. Незримая и неуловимая, побывала она везде, — и вздумалось бедной проклятой душе от бесконечной грусти, несомненно присущей бесконечной свободе и ничегонеделанию, создать себе какое‑нибудь дело. Это оказалось не легко»… «Чтобы убедиться в этом, стоит только вспомнить, что душе, для непосредственного участия в жизни, не хватало простого знания языков!»… «Каким способом могла бы она осилить жаргон гастонца (sic) или бердичевского еврея? Теперь, в наши дни, конечно, работа эта оказалась бы легче и возможнее после появления сравнительных грамматик и трудов Буслаева, Боппа, Макса Миллера и других». Без сомнения, гастонец есть опечатка, но координация «сравнительных грамматик» и «трудов» остается на ответственности автора.