Страница 99 из 180
Призрачный их отрезок мягко тает
У лунного серпа.
Царит весны таинственная сила
С звездами на челе.
Ты нежная! Ты счастье мне сулила
На суетной земле.
А счастье где? Не здесь, в среде убогой,
А вон оно как дым.
За ним! за ним! воздушною дорогой…
И в вечность улетим[472]
Или вот эта другая мелодия:
Месяц зеркальный плывет по лазурной пустыне,
Травы степные унизаны влагой вечерней,
Речи отрывистей, сердце опять суеверней,
Длинные тени вдали потонули в ложбине.
В этой ночи, как в желаниях, все беспредельно,
Крылья растут у каких‑то воздушных стремлений,
Взял бы тебя и помчался бы так же бесцельно,
Свет унося, покидая неверные тени.
Можно ли, друг мой, томиться в тяжелой кручине?
Как не забыть, хоть на время, язвительных терний?
Травы степные сверкают росою вечерней,
Месяц зеркальный бежит по лазурной пустыне [473].
Есть лирические стихотворения, в которых красота и жизнь природы прямо отражаются в поэтической душе, как в зеркале, не оставляя никакого места для ее субъективности: видишь образ, овладевший поэтом, а самого поэта совсем не видно. В этом роде неподражаемый мастер — Тютчев. У Фета же, за немногими исключениями, картина природы соединяется с самостоятельным, хотя и созвучным, движением души, как, например:
На море ночное мы оба глядели [474].
Под нами скала обрывалася бездной;
Вдали затихавшие волны белели,
Л с неба отсталые тучки летели,
И ночь красотой одевалася звездной.
Любуясь раздольем движенья двойного,
Мечта позабыла мертвящую сушу,
И с моря ночного, и с неба ночного,
Как будто из дальнего края родного,
Целебною силою веяло в душу
Всю злобу земную, гнетущую, вскоре,
По–своему каждый, мы оба забыли,
Как будто меня убаюкало море,
Как будто твое утолилося горе,
Как будто бы звезды тебя победили[475][476]
За этот последний чудесный аккорд можно, конечно, простить и прозаическое слово «вскоре» и реторический стих «мечта позабыла мертвящую сушу».
Кроме главного лирического содержания — любви и природы — наш поэт вдохновляется иногда и нравственно–философскими идеями. Такие темы вообще опасны для поэзии, ибо с ними легко попасть на «мертвящую сушу» отвлеченной дидактики. Но что эта опасность может быть избегнута, свидетельствует следующий прекрасный сонет:
Когда от хмелю преступлений
Толпа развратная буйна
И рад влачить в грязи злой гений
Мужей великих имена,
Мои сгибаются колени,
И голова преклонена,
Зову властительные тени
И их читаю письмена.
В тени таинственного храма
Учусь сквозь волны фимиама
Словам наставников внимать;
И, забывая гул народный,
Вверяясь думе благородной,
Могучим вздохом их дышать[477][478]
В «Вечерних огнях», особенно в IV выпуске, очень много pieces d’occasion и стихотворных комплиментов. Эти последние вообще принадлежат, конечно, к наименее важному отделу «прикладной поэзии»; но у Фета они большею частью выходят очень милы в своем роде. Что касается до «стихотворений на случай», то они могут иметь чисто поэтическое достоинство, если только данный случай связывается поэтом с каким‑нибудь мотивом общего значения. Вот образчик прекрасного, истинно поэтического стихотворения, вызванного частным случаем — смертью близкого поэту мальчика:
Тебя любили мы за резвость молодую,
За нежность милых слов…
Друг, Митя! Ты унес нежданно в жизнь иную
Надежды стариков.
Уже слетел недуг, навеян злобным роком,
Твой пышный цвет сорвать;
Дитя! ты нам предстал тогда живым уроком,
Как жить и умирать.
Когда, теряясь, все удерживали слезы
Над мальчиком больным,
Блаженные свои и золотые грезы
Передавал ты им.
И перед смертию живой исполнен ласки,
Ты взор обвел кругом
И тихо сам закрыл младенческие глазки,
Уснув последним сном[479].[480]
VI
Мы не будем так долго останавливаться на сборнике Я. П. Полонского, менее обширном, нежели четыре выпуска «Вечерних огней», и к тому же наполовину занятом двумя повестями в стихах: «О правде и кривде» и «Анна Галдина», и критическим диалогом о начинающих поэтах[481]. Из лирических же пьес, подлежащих нашему ведению, рядом с чудесными созданиями истинно поэтического творчества встречаются произведения неудачные, но весьма, однако, поучительные ясным свидетельством о причинах неудачи. Есть неудачные или менее удачные стихотворения и у Фета, но у него обыкновенно нельзя сказать, почему они не удались; и они, очевидно, написаны под влиянием вдохновения, но поэту почему‑то не удалось закрепить это вдохновение соответствующим выражением. Тут могли действовать чисто индивидуальные или даже физиологические условия данной минуты, которые уследить и определить совершенно невозможно. В неудачных стихотворениях Полонского, напротив, причины неудачи не представляют ничего случайного и менее всего загадочны. Совершенно ясно, что эти стихотворения прямо написаны не «от вдохновения», а «от разума». А одним разумом так же невозможно создать настоящее стихотворение, как и родить настоящего ребенка, это уже давно замечено философами.
Поэту как такому принадлежит только то, что проистекает из его вдохновения; его достоинство и слава так же мало помрачаются неудачно придуманными стихотворениями, как и тем обстоятельством, что он плохо шьет сапоги или слабо играет в шахматы. Поэтому высоко ценимый нами славный лирик не посетует на следующие замечания о его не–настоящих стихотворениях. Мы делаем эти замечания не в укор ему, а для некоторого назидания читателей, особенно начинающих поэтов.
Вот, например, образчик не–настоящего стихотворения: «Завет», где автор обращается к кому‑то с такими указаниями: «усовершенствуй то, что есть», «люби науку», «за веком не спеша следи», «усовершенствуй свой язык» [482] и т. п. Все это очень хорошо, но, очевидно, для таких советов требуется только блогоразумие, а отнюдь не вдохновение, а потому нет никакой причины давать им внешнюю видимость поэтической формы при полном отсутствии внутреннего поэтического содержания. Существует, правда, в старых хрестоматиях отдел дидактической поэзии, на которую когда‑то была даже мода, но ведь мода была и на кринолины.
А вот образчик в другом роде, уже не в виде одних голых наставлений, а с конкретным образом, но образом придуманным и крайне неудачным:
Вот головня, — ни пламени не видно.
Ни дыму, но она еще горит,
И, раскаленная, из‑под золы ехидно
И как бы вкрадчиво чадит…
Открой трубу, вооружись терпеньем…[483]
Далее головня ставится в пример людям, которые часто угорают: тогда как головня, очевидно, угореть не может [484]. Но ведь подобное же и еще большее преимущество имеет пред нами и вода, которая не только угореть, но и утонуть не может, что с людьми нередко случается. Напрасно также написано стихотворение «Неотвязная» [485]. Если и существуют в природе изверги, способные довести несчастную женщину до такого умоисступления, то ведь их стихами не усовестишь[486].
Но перейдем поскорее к настоящим стихотворениям Полонского.
Зной, и все в томительном покое…
Не выписываю всей пьесы, уже напечатанной в «Русском Обозрении». Замечу только, что автор напрасно в своем сборнике переделал конец этого прелестного стихотворения, равно как и следующего (тоже напечатанного в «Русском Обозрении»):
Не то мучительно, что вечно страшной тайной…
Прекрасна, за исключением дзух–трех стихов, первая пьеса сборника:
Детство нежное, пугливое,
Безмятежно шаловливое,
В самый холод вешних дней
Лаской матери пригретое
И навеки мной отпетое
В дни безумства и страстей,
Ныне всеми позабытое,
Под морщинами сокрытое.
В недрах старости моей.
Для чего ты вновь встревожило
Зимний сон мой — словно ожило
И повеяло весной?
Старче! Разве ты — не я?
Я с тобой навеки связано,
Мной вся жизнь тебе подсказана,
В ней сквозит мечта моя;
Не напрасно вновь являюсь я, —
Твоей смерти дожидаюсь я,
Чтоб припомнило и я
То, что в дни моей беспечности
Я забыло в недрах вечности —
То, что было до меня.
Отметим еще следующие пьесы, написанные от «вдохновения»: «Лебедь», «Светлое Воскресение», «Подросла», «Фантазия», «Кассандра» [487], «Тщетно сторою оконной ты ночлег мой занавесил…» и, наконец, заключительное стихотворение «Вечерний звон»:
Но жизнь и смерти призрак миру
О чем‑то вечном говорят,
И, как ни громко пой ты, лиру
Колокола перезвонят.
Конечно, если лира говорит не о вечном; иначе колоколам нет основания с ней соперничать, как они не соперничают с церковным органом или с певчими.
КОММЕНТАРИИ: О ЛИРИЧЕСКОЙ ПОЭЗИИ
Впервые — РО, 1890, № 12, с. 626—654.
Статья написана в связи с выходом четвертого (оказавшегося последним прижизненным) выпуска сборника А. А. Фета «Вечерние огни» (Спб., 1891; вып. 1, 1883; вып. 2, 1885; вып. 3, 1889), — и сборника стихотворений Я. П. Полонского «Вечерний звон» (Спб., 1890).