Страница 100 из 180
С 1890 г. в Петербурге под редакцией кн. Д. Н. Цертелева (поэта и давнего друга Соловьева) начал выходить журнал «Русское обозрение». Его программа провозглашала надпартийность в искусстве; активно пропагандировалась «чистая лирика»: в журнале печатали свои стихотворения Я. П. Полонский, Э. Э. Ухтомский, К. Р., Д. Н. Цертелев. Здесь же получил возможность печататься и Фет, для которого страницы периодики долгое время были по разным причинам закрыты (об этом см.: Фет А. А. Вечерние огни, вып. 3. Предисловие. — Фет А. А. Вечерние огни. М., 1979, с. 241). Соловьев активно включился в предприятие своего друга и в 1890 г. опубликовал в его журнале несколько стихотворений, статей, рецензий и переводов. Статья «О лирической поэзии» в значительной мере выражала эстетическую платформу нового издания. С 1891 г. сотрудничество Соловьева в «Русском обозрении» становится уже «номинальным» (см.: Письма, IV, с. 54), а с переходом журнала к А. А. Александрову прекратилось.
С А. А. Фетом Соловьев познакомился еще в ранней юности: Н. И. Кареев называет поэта в числе гостей, посетивших Соловьева в 1875 г. по случаю его дня рождения (Лукьянов, II, с. 77). По свидетельству Е. И. Баратынской, жена А. А. Фета, М. П. Фет, «была для Соловьева как мать родная; когда ему случалось быть в Воробьевке, она его обшивала, чинила белье и т. д.» (Материалы, к. 2, ед. хр. 2, л. 53). Соловьев подолгу гостил у Фета в Воробьевке, где они вместе переводили «Фауста» Гете, латинских поэтов. Соловьеву принадлежит композиция I выпуска «Вечерних огней», как свидетельствует дарственная надпись автора: «Дорогому зодчему этой книги Владимиру Сергеевичу Соловьеву» (см.: Фет А. А. Вечерние огни, с. 27). Фет очень ценил советы Соловьева: 6 июля 1887 г. он писал великому князю Константину Константиновичу, что три дня вел беседы «с тонким знатоком поэзии В. С. Соловьевым (…) и тончайшим критиком Н. Н. Страховым (…) Излишне прибавлять, как глубоко я им признателен» (там же, с. 636—637). (О знакомстве Соловьева с Я. П. Полонским см. примеч. к статье «Поэзия Я. П. Полонского. — Наст, изд., с. 681).
Статья Соловьева написана (как и последующие статьи о поэтах) в период значительного падения общего интереса к лирике. Сборники «Вечерних огней» выходили при нераспроданном собрании стихотворений Фета издания 1863 г. и воспринимались «как новый вариант молодых стихов их автора» (см.: Перцов П. П. Литературные воспоминания. М. — Л., 1933, с. 99). Почитатели «молодого Фета» не сразу почувствовали иное художественное качество новых стихотворений: даже Л. Н. Толстой считал, что «под старость Фет писал плохо» (там же, с. 142). Соловьева очень огорчало то равнодушие, с которым критика встретила I выпуск «Вечерних огней», на который откликнулся сначала лишь В. Буренин (см.: НВ, 1883, 23 марта, № 2540): «А Вы так и не написали ничего о Фете, — писал он
Н. Н. Страхову весной 1883 г., — очень жаль, неужели его оценит один Буренин? Если увидите Кутузова [А. А. Голенищева–Кутузова. — А. Н.], скажите, чтобы хоть он написал, а то, право, стыдно» (Письма, I, с. 15). Тогда же он писал Фету: «(…) Мне горько, и обидно, и стыдно за русское общество, что до сих пор (…) о «Вечерних огнях» ничего не было сказано в печати. Я пишу Страхову и Кутузову укоризненные письма: если же они не подвигнутся, то я решусь взяться не за свое дело и напишу хоть небольшую рецензию для собственного облегчения» (Письма, III, с. 109). Страхов «подвигнулся» и откликнулся на I выпуск пространной рецензией («Русь», 1883, 15 декабря); позднее с рецензией на «Вечерние огни» выступил и А. А. Голенищев–Кутузов (см.: «Русский вестник», 1888, № 3). Рецензия Страхова вошла в книгу «Заметки о Пушкине и других поэтах» (2–е изд. Спб., 1888), которую Соловьев читал во время работы над статьей: «(…) Сижу дома за статьей о лирической поэзии, — писал он Фету. — Если у Вас есть одна книжка Страхова о наших поэтах, изданная два года тому назад, то, пожалуйста, пришлите мне ее завтра (…) Хотя у нас со Страховым совершенно различный образ мыслей, но именно по части поэзии есть общичеловеческие вкусы, а потому может произойти совпадение в суждениях, чего я желал бы избежать» (Письма, III, с. 128).
Статья Соловьева была враждебно встречена в либеральной журналистике. Обозреватель «Русской мысли» (сотрудником которой и это время был и Соловьев) Е. С. Щепотьева (см.: Долотова Л. М. Чехов и «Русская мысль». — Чехов и его время. М., 1977, с. 265—289) писала: «Замечательной темнотою отличается и статья г. Влад. Соловьева (…) Наши буддисты–эстетики, ищущие примирения и самозабвения в надзвездном парении, купая свой слух в звучных переливах и сладких звуках (…) считают себя какой‑то обособленной «высшей» кастой, которой единственно принадлежит ключ к понимаю всей лирической метафизики Фетовской музы (…) Статья вполне соответствует избранному предмету, и критик является достойным своего поэта: рассуждение г. Вл. Соловьева (…) столь же метафизично и апокалипсично, как и стихи, которым оно посвящено» (РМ, 1891, № 1. Библ. отд., с. 59).
Импрессионизм мысли
Стихотворения К. Случевского, кн. 1—4, 1880—1890.
При всех недостатках своих произведений К. К. Случевский — настоящий, неподдельный поэт, всегда своеобразный и иногда глубокий. Отсутствие подражательности не только намеренной, но даже невольной и бессознательной есть черта, которая прямо бросается в глаза при чтении его книжек. Самые неудачные страницы у него можно упрекнуть во всем, кроме подражательности. А вместе с тем К. К. Случевский есть впечатлительнейший из поэтов; на него производят впечатление такие вещи, которые вообще проходят незамеченными. И эти впечатления он переносит в свои стихи. Но впечатлительность нашего поэта, по крайней мере насколько можно о ней судить по его стихам, имеет особый характер. Мы не найдем у него простых художественных воспроизведений того или другого поразившего его явления из жизни природы или человека. Всякое, даже самое ничтожное впечатление сейчас же переходит у него в размышление, дает свое отцлеченное умственное отражение и в нем как бы растворяется. Это свойство, несомненно, господствующее в поэзии К. К. Случевского, хотя, конечно, не исчерпывающее ее всецело, я назвал бы импрессионизмом мысли.
Схватывая на лету всевозможные впечатления и ощущения и немедленно обобщая их в форме рефлексии, мысль поэта не останавливается на предварительной эстетической оценке этих впечатлений: автор рефлектирует в самом своем творчестве, но не проверяет его результатов дальнейшею критическою рефлексией. Отсюда чрезвычайная неровность и случайность его произведений: если впечатление имело настоящую эстетическую ценность, если в нем был элемент красоты, его прямое отражение в мысли автора дает истинно поэтические произведения, если же нет, то выходят вещи в лучшем случае странные или причудливые.
У К. К. Случевского именно вследствие преобладающего импрессионизма труднее, чем у кого‑либо из других поэтов, распределить стихотворения по их содержанию и отличительному характеру. Сам он принимает для своей лирики такую, довольно смутную классификацию: «Думы и мотивы», «Картинки и фантазии», «Мелкие стихотворения», «Картинки из черноземной полосы», «Мурманские отголоски», «Лирические», «Мгновения». Кроме чисто топографических обозначений каждая из прочих рубрик годилась бы для всех стихотворений: все они могли бы быть названы «Лирическими», «Мелкими», «Мгновениями» и т. д. На мой взгляд, произведения К. К. Случевского как лирика могут быть основательно разделены только на удачные и неудачные, хотя это напоминает отчасти известный ответ студента на экзамене из нравственного богословия, — что «любовь разделяется на искреннюю и неискреннюю».
Приведем несколько удачных образчиков мыслей- импрессий нашего поэта:
Я принес домой с мороза
Много звезд и блесток снега!
Дома так привольно, сладко,
Всюду блеск, тепло и нега!
Но беспутные снежинки
Этих благ не замечают,
Обращаются в слезинки
И проворно исчезают[488].
При всем различии между двумя поэтами и при всем несходстве самих стихотворений по тону и содержанию, эта вещица напоминает одно из лучших маленьких стихотворений Тютчева — «Слезы людские» — непосредственностью перехода внешнего впечатления в мысленный образ из человеческой жизни. Как у Тютчева струи осеннего дождя ощутительно превращаются в бесконечные слезы людского горя, так здесь блестящие снежинки прямо переходят в мгновенно появляющиеся и исчезающие слезы балованного ребенка или «беспутной» женщины.