Евергетин

Будем, братья, стараться, чтобы не стать нам запинанием и соблазном для внешних; чтобы наш род жизни не ругали из–за нас, но, наоборот, хвалили. А иначе, если мы так пренебрегаем своим спасением, что мы ответим Судии в страшный час испытания? Что еще Он должен был сделать для нас и не сделал? Мы не стали смиренными, а разве не видели мы Слово Божие смирившимся в образе раба? Нас злят грубость и оскорбления — а разве мы не видели оплеванным Его пречистый Лик? Мы не оказываем полного послушания игуменам и всем собратиям — а разве мы не видели, как Он предал свои святые плечи на бичевание? Когда нас уничижают, мы не можем снести этого и приходим в неистовство, а разве не видели мы, как Его, Того Кто «призираяй на землю и творяй ю трястися» (Пс.103, 32) бьют по лицу? Мы дерзки и своевольны, а разве не слышали Его слова: «Я ничего не могу творить Сам от Себя», и дальше: «Я не ищу Моей воли, но воли пославшего Меня Отца» (Ин 5. 30)? Разве не слышали мы, как Он говорил: «Я не воспротивился и не отступил назад» (Ис 50. 5); «Научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем» (Мф 11. 29); и в другом месте: Сын «Человеческий не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих» (Мф 20. 28)?

Разве не говорил Он и многое другое в том же роде, чтобы мы старались быть такими же? Ведь невозможно иметь преуспеяние и спастись, если не подражать Господу во всем. Поэтому я прошу вас, братья, избранное стадо Христово, будем бдеть, пока у нас есть время, и жить согласно тому образу, который носим, да обретем и в будущем ангельскую славу.

ГЛАВА 33. О том, что все заповеди духовного отца верующий должен принимать с охотой, как то, что пойдет ему на пользу, даже если это неприятно или обременительно. Потому что милость Божия дается по мере его ревности и тех скорбей, которые он несет

1. Из Григория Двоеслова

Как–то раз настоятель, который принял обитель после святого Гонората, страшно разгневался на святого Либертина и даже занес на него руку. Но жезла, чтобы ударить святого, рядом не оказалось. Тогда он схватил скамейку для ног и бил Либертина по голове и по лицу, пока все лицо святого не почернело и не опухло. Тяжко избитый, Либертин ушел в свою келию и оставался там. А на следующий день было назначено одно монастырское дело, которое он должен был сделать. Поэтому наутро, после чтения молитв, Либертин пошел к Келии игумена и со всем смирением просил благословить его.

Игумен знал, что Либертина до этого все почитали и любили за высоту его добродетели. Он подумал, что после вчерашнего оскорбления Либертин хочет уйти из обители, и потому спросил, куда он собирается идти.

— Есть, отче, одно монастырское дело, — ответил Либерии, — которое уже назначено. Я не могу его отложить, потому что вчера обещался быть там.

Тогда игумен узрел всю свою жестокость и все смирение и кротость Либертина — и восстенал из глубины сердца. Он пал Либертину в ноги и исповедовал свой грех — то, что дерзнул столь святому мужу причинить такие жестокие страдания. И Либертин пал перед ним на землю и, лежа в ногах у него, говорил, что это его грех, а не игумена. Он винил только себя и уверял, что получил за свои грехи по заслугам. От этого игумен пришел к еще большей кротости, и смирение ученика стало примером добродетели для учителя.

Наконец Либертин получил благословение и отправился по назначенному делу. Многие из его знакомых, люди благородные и почтенные, видели, что его лицо опухло и в кровоподтеках. Они спрашивали, что это с ним.

— Вчера вечером, — отвечал им Либертин, — по грехам моим, наткнулся я на скамейку, и так вот получилось.

Тем самым праведник не впал в грех лжи, но и гнева игумена не выдал. И я полагаю, Петр, что такая сила терпения значит гораздо больше, чем те чудеса и знамения, которые этот муж совершил.

2. Из жития святого Пахомия

Пахомий Великий еще в юном возрасте был в послушании у святого Паламона. При этом он всегда повиновался учителю охотно и без рассуждения и слушался его в смирении сердца, хотя обращение с ним было очень и даже чрезмерно строгим. Так, например, ко всем его прочим мучениям его часто посылали набрать в горах дров. Он был босиком, и это было очень больно для ног: он постоянно ранил их о терновник. Но Пахомий с радостью переносил это, вспоминая о тех гвоздях, которыми были пронзены руки и ноги Спасителя на Кресте.

3. Из жития преподобного Антония Нового

Преподобный отец наш Антоний перешел в монашеское жительство из благородного сословия и долгие годы провел в удивительных подвигах, сохраняя уединение и безмолвствуя. После этого он однажды читал божественную «Лествицу добродетели» и в конце слова о послушании обнаружил следующие слова наставника: «Кто пребывал в безмолвии и познал собственную немощь, а затем оставил его и отдал себя в послушание — тот был слепым и безо всякого труда прозрел о Христе». Преподобный стал обдумывать эту мысль и сказал себе: «После всех трудов и подвижнических страданий я, оказывается, слеп? Когда же мы сможем обрести зрение?» И он оставил уединение и пустынническую жизнь и предал себя общежительному поприщу.

Так он пришел в Вифинскую епархию, в знаменитый Кионский монастырь. И несколько дней он оставался в странноприимнице вместе со всеми нищими и никому ничего не говорил. Каждый день его кормили вместе с нищими. Но он не мог есть хлеб даром: пошел к ближайшей горе, собрал вязанку хвороста, принес его на собственных плечах и положил у ворот. Это заметил монах, в ведении которого было заботиться о странниках, и сказал ему:

— Отец, что ты делаешь? Монастырю не нужен твой труд. Все, кто бывает здесь, питаются даром и благодарят Бога.

— Да, я знаю, — ответил ему Антоний. — Просто не могу сидеть сложа руки. А делать это мне самому в охоту и приятно.

И он продолжал приносить хворост к воротам и ничего не говорил. Гостиничный доложил о нем игумену.

Игуменом же тогда был прославленный Игнатий, тот самый, который своими о Господе трудами и воздвиг монастырь. Этот Отец и говорит гостиничному:

— Спроси его, почему он продолжает приходить к воротам и что ему нужно.

Антоний же на вопрос брата ответил:

— Сам я не из здешних, а хочу, с помощью Божией, остаться с вами для пользы души.

Узнав это, игумен велел привести его. И когда он увидел Антония, то сразу понял, кто это (а до него доходили слухи о высокой жизни старца). Он и говорит ему:

— Зачем так далеко шел к нам, авва?

— Чтобы стать, как один из вас, в добродетели, — отвечал ему Антоний, — а то мне еще многого в этом недостает.

— Не можешь ты стать послушником, — говорит ему игумен, — потому что много лет ты жил наедине с собой и с Богом. Многие из тех, кто жил по своей воле, за какую бы добродетель ни взялись: будь то воздержание, пост, нестяжание или пренебрежение телом, — получали ее. Но когда их испытывали общежительным уставом, выяснялось, что они не искушены даже в тех добродетелях, в которых казались сильны, потому что им не хватало смирения.

— Это понял и я, — говорит святой Антоний, — из богодухновенных поучений святых отцов: я не достиг даже начатков добродетели. Потому–то я и пришел сюда и предаю себя вам в услужение, чтобы, с Божьей помощью, начать духовную жизнь и чтобы вы с вашим опытом направляли ее.

Когда он это сказал, игумен принял его и велел вначале проходить послушание в церкви, поскольку оно было очень тяжелым и многие от него отказывались. Антоний какое–то время оставался на этом послушании, но тяжесть послушания ему казалась недостаточной. Он пошел к игумену и говорит ему:

— Я пришел сюда, чтобы больше трудиться, а то послушание, которое ты мне дал выполнять, слишком легкое для меня.

Услышав это, игумен отправил его к старшему над виноградником, обрезать виноград с остальными братьями. У Антония не было опыта в этом деле, он постоянно ранил себе пальцы, и эта работа доставляла ему немало страданий. Однако он терпел все время, пока шла обрезка. И опять же, когда пришло время вскапывать виноградник, он занялся этим и работал изо всех сил. А когда уже стали созревать плоды, его назначили их сторожить.

Как–то пришли к нему несколько братьев и, по нерадению, а, может, чтобы проверить его, хотели нарвать винограда. Но он им сказал:

— Простите меня, братья, но я не разрешу вам это делать. Виноградник перед вами — если хотите, рвите. Но если будете рвать, то опять же мне придется сказать это игумену.

А сам он, как и все остальные, каждый день открывал помыслы игумену. После этих слов братьям пришлось удалиться с пустыми руками.

А что он только не говорил сам себе! Бывало, сидит в полдень в тени, ищет вшей в собственной одежде и говорит своим помыслам:

— Был я в пустыне — так вы мне говорили, что нет никакого проку там мучиться, и доказывали, что уединенная жизнь не дает пользы. Теперь вы привели меня сюда и снова превозносите все трудности подвига там. Или вы хотите оторвать меня от жизни здесь, среди братии?