Страница 4 из 5
Движение продолжается в самой Америке, новые пришельцы просачиваются сквозь основное народонаселение, иногда увлекают его — и все стремится, толкаясь и торопясь”... “Соединенные Штаты, как лавина, оторвавшаяся от своей горы, прут перед собой все, — писал Герцен Тургеневу — Россия понимает кругом, как вода, обходит племена со всех сторон... И тот же юный пластицизм! Чему смеялся Иосиф II на закладке Екатеринослава, говоря, что императрица положила первый камень города, а он последний? Не город там построился, а государство... А вся Сибирь? А теперичные поселения на берегах Амура, где на днях будет развеваться звездчатый флаг американских республик? Да и самые восточные губернии Европейской России? Читая летопись семейства Багровых, я был поражен сходством старика, переселившегося в Уфимскую провинцию, с “сетлерами”, переселяющимися из Нью-Йорка куда-нибудь в Висконсин или Иллинойс... Когда Багров сзывает со всех сторон народ засыпать плотину для мельницы, когда соседи с песнями несут землю и он первый торжественно проходит по побежденной реке, так и кажется, что читаешь Купера или Ирвинга Вашингтона”... Так сама “географическая физиология” России свидетельствует о ее мощи и силе, о “неутомимости” ее народа и пророчит ей будущее, которое сторицей вознаградит ее за отсутствие прошлого.
Эти оптимистические прогнозы опирались, конечно, не на один “юный пластицизм”; под них подводилась определенная социологическая база, правда, не совсем одинаковая у Киреевского и у Герцена. Различие между ними обусловливалось, однако, не противоположностью “славянофильства” и “западничества�
Они, в сущности, только прибавляли к числу народов “исторических” еще один народ и обосновывали это восстановлением забытой “традиции”, нередко заведомо фиктивной. Наряду с “западной” колеёй всемирно-исторического пути, исходящей из Рима, устанавливалась “восточная”, ведущая начало из Византии, быть может, из самой Эллады и Иерусалима. Славянское племя включалось в планы исторического предопределения на то самое место “увенчания здания”, на которое на западе ставили “немецкую нацию”. И так же, как и там, культуру смешивали с бытом, свершения с идеалами. Будущее выводили из прошлого, и все надежды упирали на него, на то, что и мы имели историю, — не хуже, а, пожалуй, даже получше западной: и наше наследство богато и старо. Опять делался смотр предкам, вместо того, чтобы считать наличные силы. Один только Герцен преодолел понятие “исторического” народа вполне, и лишь его исторические предсказания опирались на идею непредопределенности исторического процесса, на идею “растрепанной импровизации истории”, не знающей ни монополий ни прерогатив. Лишь он не возводил исторических подпорок, глядя только вперед.
Но и социология — какова бы она ни была — не может обосновать творческих предчувствий; — она лишь раскрывает возможность рождения “новых” культур, возможность вечно обновляющейся культуры сверх быта. И все русские провидцы, утверждая русское или славянское будущее, имели перед своими духовными очами вполне четкий образ грядущего культурного типа.
“Православие” и “социализм”, — вот те две главные вехи, по которым обыкновенно ориентировались русские предсказатели. “Святая Русь”, “народ-богоносец” и “земельная община”, “хоровое начало” — вот неизменно повторявшиеся лозунги сторонников русской “самобытности”. В эти слова не следует вкладывать застывшего содержания, не следует понимать под ними конкретных исторических форм: под ними всегда разумелись прежде всего “идеи”, и если пристально всматриваться в тот контекст, в котором они обычно мыслились, то станет совершенно ясно, что эти как будто несовместимые идеи пересекались в понятии “цельной жизни”, или “свободного всеединства”, как выражался Вл.Соловьев. Недаром Достоевский называл православную вселенскую церковность — “нашим русским социализмом”. Как бы часто “должное” и “наличное” ни сплавлялось в русском интеллигентском сознании в уродливый слиток националистической утопии, как бы часто ни делались попытки апологии всего конкретно-исторического русского — и византийско-славянского вообще — пути, движущей мыслью оставалась всегда идея преодоления “организации”, идея творческой личности. Не о строе, а о духе томилась русская душа.
И, томясь, верила, что можно построить жизнь вне “рамок узких юридических начал”, что можно заменить все писанные законодательства неписанным законом, запечатленным в человеческом сердце, что власть и принуждение могут быть замещены искренним исповеданием правды. И верила потому, что знала, что только такая жизнь была бы верным осуществлением великого завета Богочеловечества претворением в дело пророческого моления Вечного Первосвященника: “Да вси едино будут”. — Владимир Соловьев ярче других выразил это упование в ранний, еще чисто “славянофильский” период своего творчества. “Такой народ, — говорил он о народе-мессии, — не должен иметь никакой специальной ограниченной задачи.
Такой народ не нуждается ни в каких особенных преимуществах, ибо он действует не от себя, осуществляет не свое”. Он — подлинное орудие Божие, творческий носитель божественной и вселенской жизни, “общечеловеческой или вселенской культуры”. — Есть ли здесь горький привкус национального “самовозвеличения”, исказилась ли здесь “любовь к отечеству” — в “народную гордость”? И были ли элементы превозношения в том истинном мессианизме, которому основа была положена обетованием, данным свыше Аврааму, вместе с призывом уйти из земли предков “не на год лишь один, не на много годин, а на вечные веки?..”
Но более того, — в самой попытке воссоздания “прошлого” для грядущей культуры было верное и неисключимое зерно. Эти неудачные “апологии” хотели показать возможность осуществления именно такого идеала — именно русским народом или всем славянским племенем. “Кто должен творить, — проповедовал Заратустра в “стране учения”, — тот всегда имеет свои вещие сны и звездные знамения — и верует в веру”. — Так создается неотложная необходимость исторической ретроспекции, погружения в недра народных стихий, чтобы проверить соответствие замыслов и сил для их воплощения. Исторические упования требуют для себя опорных точек в прошлом и настоящем. — Здесь нет никакого противоречия с восстанием против отеческих преданий, с призывом смотреть только вперед. Понятие “традиции” в области “культуры” и в области “быта” — это далеко не одно и то же понятие.
Когда мы говорим, что правовые нормы современной Европы покоятся на римском праве, мы можем шаг за шагом проследить все этапы непрерывного преемства, показать узловые пункты пресекающихся нитей. Мы можем указать вещественные памятники, в которые отливалась эта традиция, все непосредственно касающиеся меж собой звенья цепи, натянутой от лициниевых закон до Дигест и оттуда до Code Napoleon [8] и позднейшего германского уложения. Мы можем показать, что здесь происходи сознательное “усвоение”, “рецепция” в строгом и точном смысле слова. И то же можно сказать о бытовой эллинизации римского мира, об европеизации современной Японии и т.д. — Но в том же ли смысле понимал “традицию” Достоевский, совершенно справедливо утверждая, что утопический социализм Фурье икарийцев дышит духом римского католицизма? В таком же ли смысле употребляем мы понятие “преемства”, говоря, что философия Европы насыщена платоническими реминисценциями?
Потоки культурной и бытовой “традиции” могут резко и o6остренно расходиться. От этого именно так загадочен лик Дальнего Запада — Америки. По быту это повторение и утрировка “Европы”, гипертрофия общеевропейского демократизма буржуазности.
Где проходит колея этой традиции? Она почти неуловима: “пластицизм” — лишь символизирует ее. Но именно в ней, а не “капитализме” усматривает свой “дух” американское самосознание, исповедующее Джеймса своим пророком.
Таков и “русский сфинкс”. Несмотря на свою — во “всемирно-историческом плане” — “неисторичность”, Россия есть в высшей степени сложная историческая формация. Нетрудно различить в русском быте разнородные слои — варяжский византийский, славянский, татарский, финский, польский, московский, “санкт-питербургский” и прочая, и нетрудно возвести эти осадочные образования к определенным причинно-действиям. Как бы сами собой перебрасываются мостики к норманским “вооруженным купцам”, к византийскому цезаропапизму и Номоканону, к Золотой Орде и кочующим инородцам, к иезуитам и шляхте и т.д. Но этим бытом русское бытие явным образом не исчерпывается. “В рабском виде Царь Небесный исходил, благословляя” русские степи и леса. И нити паутинной тонкости тянутся от Достоевского и Толстого, от Гоголя и Самарина, от отца Амвросия и преп. Серафима куда-то назад, в заволжские чащи, к Нилу Сорскому и преп. Сергию, а оттуда на Афон и далее, в раскаленные пространства Фиваиды. Чрез века и пространства безошибочно осязается единство творческой стихии. И точки ее сгущения почти никогда не совпадают с центрами быта. Не в Петербурге, не в древле-стольном Киеве, не в Нове-городе, не даже в “матушке” Москве, а в уединенных русских обителях, у преподобного Сергия, у Варлаамия Хутынского, у Кирилла Белозерского, в Сарове, в Дивееве чувствуется напряжение русского народного и православного духа.