Гений христианства

Остались ли какие–либо тайны морали, политики или религии скрытыми от Паскаля? ускользнула ли от него какая–либо грань земных вещей? Рассуждая о человеческой природе вообще, он дает столь известное и столь удивительное ее описание: «Обратив взор на самого себя, человек видит прежде всего собственное тело…» [338] и далее. А в другом месте: «Человек — всего лишь мыслящий тростник» [339]. Спрашивается, мог ли написать такое мыслитель беспомощный?

Современные авторы много рассуждали о силе общественного мнения, первым же ее отметил Паскаль. Одна из самых значительных политических идей Руссо, высказанная в «Рассуждении об общественном неравенстве», звучит так: «Первый, кто, огородив участок земли, вздумал заявить: «Это мое», был подлинным основателем гражданского общества» [340]. Но он почти слово в слово повторил здесь страшную мысль, высказанную в совсем ином тоне пор–рояльским отшельником: «Мол собака!» — твердили эти неразумные дети. «Мое место под солнцем!» Вот он — исток и символ незаконного присвоения земли» [341].

Это — одна из тех мыслей, какие заставляют трепетать за судьбу Паскаля. Что стало бы с этим великим человеком, не будь он христианином! Поистине, достойны поклонения узы той религии, которая, не запрещая нам простирать взоры далеко вкруг себя, удерживает нас от падения в бездну!

Тот же Паскаль сказал: «На три градуса ближе к полюсу— и вся юриспруденция летит вверх тормашками. Истина и право собственности зависят от меридиана. Многовековые установления изменяются, законы отживают свой век; хороша справедливость, которую ограничивают река или гора! То, что истинно по сю сторону Пиренеев, оказывается заблуждением по ту» [342].

Без сомнения, в наше время ни один мыслитель, как бы ни были смелы его идеи, ни один писатель, как бы ни стремился он с помощью своих сочинений перевернуть мир, не выступил более решительно против государственного судопроизводства и национальных предрассудков.

Оскорбления, которыми наша философия осыпала человеческую природу, были в той или иной мере почерпнуты из творений Паскаля. Однако, заимствуя у этого редкостного гения идею о ничтожестве человека, мы, в отличие от него, не заметили человеческого величия. Во «Всеобщей истории» Боссюэ, в его «Предупреждениях» и «Политике, основанной на Священном писании»[343], в «Телемаке» Фенелона изложены все главные принципы управления государством. Как уже было справедливо отмечено, даже Монтескье часто всего лишь развивал положения, высказанные епископом из Mo. Читая авторов XVIII века, можно было бы составить тома из высказываний, проповедующих свободу и любовь к отечеству.

Чего только не пытались предпринять в ту эпоху! Введение единой системы мер и весов, отмена обычного права в провинциях, реформа гражданского и уголовного кодексов, пропорциональное распределение налогов — все эти преобразования, честь изобретения которых мы приписываем себе, были задуманы, рассмотрены и, в тех случаях, когда преимущества реформы уравновешивали связанные с нею неудобства, даже осуществлены уже тогда. Разве Боссюэ не выдвинул такую смелую идею, как объединение протестантской и католической церквей? Трудно поверить, что современные наставники юношества превосходят опытом и ученостью Баньоля, Леметра, Арно, Николя, Паскаля[344]. Лучшие наши классические книги написаны в Пор–Рояле, и мы до сих пор, не сознаваясь в плагиате, повторяем в наших учебниках то, что заимствовали из них[345].

Итак, превосходство наше сводится лишь к некоторым успехам в области естественных наук; однако успехи эти, которыми мы обязаны лишь ходу времени, неизбежно влекут за собой утрату воображения. Способность мыслить одинакова во все времена, но одни эпохи оказываются благоприятными для развития искусств, другие — для развития наук: поэтическое величие и нравственную красоту мысль обретает лишь в эпохи расцвета искусств.

Но если либеральные[346] взгляды зародились при Людовике XIV, отчего же люди того времени находили им иное применение? Гордиться нам здесь, безусловно, нечем. Паскаль, Боссюэ, Фенелон были проницательнее нас, ибо, не хуже, а даже лучше нас зная природу вещей, они предчувствовали опасность нововведений[347]. Даже если бы их творения не доказывали, что им приходили в голову философские идеи, разве можно было бы поверить, что эти великие люди остались безучастны к многочисленным заблуждениям и что они ничего не ведали о сильных и слабых сторонах деяний человеческих? Но они считали, что «не стоит причинять малое зло даже во имя великого блага»[348], особенно в политике, где это почти всегда приводит к ужасным последствиям. Конечно, не по недостатку гениальности Паскаль, который, как мы уже показали, хорошо понимал абсолютную порочность законов, писал об их относительной полезности: «Очень правильно придумано, что людей различают не по их внутренним свойствам, а по внешности. Кто из нас пройдет первым? Кто уступит дорогу другому? Тот, кто менее сообразителен? Но я так же сообразителен, как и он, значит, придется пустить в ход силу. У него четыре лакея, у меня только один; это очевидно, стоит только сосчитать: выходит, уступить должен я, спорить было бы глупо»[349].

Вот ответ на множество томов софистики. Автор «Мыслей», отступающий перед четырьмя лакеями, — философ совсем иного толка, нежели те мыслители, которых четыре лакея привели бы в бешенство.

Одним словом, век Людовика XIV избежал бурь не потому, что не замечал тех или иных вещей, но потому, что, видя их, постигал их глубинный смысл, охватывал все их грани и осознавал все таящиеся в них опасности. Он не поддался минутным увлечениям, ибо был выше их: в этом не слабость его, а его могущество. Разгадка его и нашей тайны заключена в словах Паскаля: «У всякого знания есть две крайние точки, и они соприкасаются, одна — это полное и естественное неведение, в коем человек рождается; другой точки достигают возвышенные умы, познавшие все, что доступно человеческому познанию, уразумевшие, что они по–прежнему ничего не знают, и, таким образом, пришедшие к тому самому неведению, от которого некогда ушли; но теперь это неведение умудренное, познавшее себя. Те же, что, выйдя из природного неведения, не достигли неведения просвещенного, нахватались обрывков знаний и строят из себя людей сведущих. Они–το и мутят мир, они–то и судят обо всем вкривь и вкось. Народ и сведущие люди составляют обычно основу общества; остальные презирают их и презираемы ими»[350][351].

Здесь мы с грустью вспоминаем о том, за какой труд взялись. Мы предприняли его вослед Паскалю. Увы! Опыт наш слаб и несовершенен. А какой шедевр мог создать наш великий предшественник! По–видимому, коль скоро Господь не дал ему довести до конца задуманное, значит, некоторым сомнениям в области веры не пристало быть разрешенными, дабы на земле осталось место тем соблазнам и испытаниям, что рождают святых и мучеников.

Книга третья. История

Глава первая О влиянии христианства на исторические сочинения

Христианство, в столь значительной мере способствовавшее развитию философии, не могло не благоприятствовать и гению истории, представляющей собой не что иное, как одну из областей нравственной и политической философии. Всякий, кто отвергает величественные понятия о природе и ее творце, проповедуемые религией, по собственной воле отказывается от неиссякаемого источника образов и мыслей.

Поистине, тот, кто посвятит себя долгим размышлениям о промысле Господнем, лучше узнает человека; тот, кто постигнет секреты божественной мудрости, сможет разоблачить мудрость человеческую. Замыслы королей, развращенность горожан, лживость и уклончивость политиков, страсти, исподволь смущающие души, тревога, время от времени охватывающая народы, превратности судьбы всех людей, от владыки до подданного, от дворянина до плебея, от богача до бедняка, — все эти движущие силы событий останутся скрытыми от того, кто не был, так сказать, посвящен в замыслы Всевышнего, который посылает народам силу и предусмотрительность, слабость и заблуждения, дабы спасти или погубить их.

Итак, будем считать, что в основе исторического времени лежит вечность, что все имеет своим началом Господа[352] Пусть другие превозносят того, кто разгадывает тайны наших сердец, выводя величайшие следствия из ничтожнейших причин. Мы полагаем, что истории потребно более благородное и достоверное основание: Господь, пекущийся о земных царствах; нечестье, то есть отсутствие нравственных добродетелей, порождающее бедствия человечества.